Сколько границ не пересечь — а все одно на следующей рука к стали честной тянется, да чувство, что грабить тебя будут, никак не избыть. Под личиной княжича разницы особой нет — разве что почтительно в кармане твоем шуруют, да и только.

Загнали караван во широкий двор — ворота на въезд сразу за нами затворив, а другие на выезд и так под засовом были. Стены вокруг невысокие, да все одно смотрят оттуда людишки в кожанках да с луками — не обернемся ли из честного каравана коварным разбойником, да не восхотим ли перерезать чиновников княжеских, али какое еще злое дело сотворить задумаем — на вроде неоплаченной пошлины за лишний тюк соломы какой.

Как встали в центре, так из хода третьего, что под башню у стены вел, вышло чернильное племя, числом в дюжину — одетое куце, на холоде страдающее, оттого злое как тот цепной пес. Затребовали они у купца Сава списки добра да потребовали у него товар показывать. Но с купеческими приказчиками дальше только трое пошли — из числа тех, кто был не столь худ, да и одет был приличнее, нежели серая стеганка поверх осенней кожаной куртки. Эти трое до шуб дослужились — не абы какой, всего-то беличьей, а все одно и поспешности в их движениях не было, и вышагивали как тот князь. Сам Сав с ними не пошел — руки в рукава шубы спрятал да терпения набрался. Не для того до первой гильдии поднимался, чтобы всякой челяди в глаза заглядывать. Ну и гнусавил из-за носа разбитого, оттого молчать полюбил.

Остальные мытари вдоль каравана разошлись да в сани жилые заглядывать принялись. Стало быть, досмотр этот уже не товара, купцу принадлежащего — а людишкам его. Да и вдруг среди скарба караванных работников ценное купец решит припрятать, что тоже бывает.

Нас досмотр тоже не избежал — но как узнали, что в санях княжич едет, подтолкнули в мою сторону самого тощего, молодого да голодного. Ибо с княжичами — оно по-всякому разговор сложиться может.

Иной раз — осерчает да пороть начнет. Ему, конечно, за это строгое слово скажут да виру постановят платить — но своя спина всяко дороже монетки, что мимо в казну княжескую уйдет. Вот и не торопятся старшие да опытные ко мне в гости.

А я и рад, наверное. Голодного — его и хлебом накормить можно. А вот сытого — и большим пиром удовольствовать не всякий раз выйдет.

— Цув меня звать, княжич. — Смотрел мытарь хмуро за спину мою — я-то рядом с возницей на облучке устроился. — Разреши сани твои осмотреть. То не моя прихоть, а княжье поручение исполняю.

— А и разрешу, чего нет. — Не так уж и ловко поднялся я, руку перевязанную показав, да внутрь шагнул. — Заходи, Цув. Вино пьешь?

— Благодарствую, да на службе не велено, княжич. — Подскочил тот ловко, головой заглянул, но телом на морозе остался.

Зато носом принялся как тот кот водить, что в подпол под амбаром заглянул. Да тут же на сундук уставился. И уже позже — на Лалу, в платье под нее шитое принарядившуюся да смирно сидевшую очи долу, где я обычно сплю.

Сундук его привлек больше.

— Дозволь спросить, что внутри, княжич?

— А папаша вот ееный, — жестом показал я на Лалу, да рукой махнул, чтобы заходил. — Сейчас, ключи где-то были.

— Как это можно, чтобы человека в сундуке… — Растерялся тот.

— По собственной воле, как иначе. — Достал я с пола связку, да замок отворил и, ключи в замке оставив, крышку приподнял.

Колдун был гол, зол весьма и глазами сверкал молча. А за каждое слово сказанное я ему еще утром обещал по крысе подсадить.

— Больше в сундуке ничего нет, — хлопнул я крышкой, да ключем провернул. — Еще что тебе интересно? — Полюбопытствовал я с налетом скуки.

— Княжич, так ведь непорядок это — человека в сундуке возить. — Возразил он.

— Так у него подорожная есть. Лала — подай отцовы бумаги!

Та передала свиток — изрядно почищенный да разглаженный.

— Вон, все, как и должно быть.

— Княжич, так тут и печатей не хватает. — Возмутился тот тихонечко. — С княжества А-Малла, а это границ немало.

— Ну так я его в сундук в том княжестве и поместил. Когда тот перечить мне стал, что дочку ни за что от себя не отпустит. А она по сердцу мне пришлась — и что, из-за дурака такого ее оставить? — Возмутился я. — Но и зарубить нельзя, эта вот — сразу в рев… Любит папку-то. И до того голову ей родня заморочила, что тоже стала говорить, что против отцова слова не пойдет. Ну и сунул я папашу в сундук да и поехали мы! Теперь, стало быть, при отце-то дочка, как он и хотел! — Поделился я с ним радостно да с ухмылкой. — А всей родне сказал, что ежели тоже не захотят мою Лалу отпускать — так сундуки и на них найдутся.

— Так ведь нельзя, княжич. — С ужасом смотрел тот на меня.

— Что нельзя? — Нахмурился я в ответ. — Любить мне нельзя?.. А ей — меня? Лала — любишь же?

— Люблю…

— Ну вот, любит. Тебе-то хорошо, да с двумя руками целыми — а мне с одной не так легко приходится. Не всякая калечного в сердце примет, — ласково огладил я Лалу по щеке, а та нежилась что кошка.

— Княжич, но…

— Ну что опять? — Возмутился я.

— Мне совета старших спросить надобно, что делать. — Зачесал молодой себе затылок, под шапку меховую рукою, чернилами перепачканную.

— Ай, так я и сам знаю! На других границах уже подсказали люди знающие. — Улыбнулся я ему, да подорожную Зера вниз кинул да к полу сапогом прижал.

А единственной рукой кошелек открыл да взял оттуда монет серебряных.

— Сколько печатей не хватает? — Строго я спросил.

— Ежели все границы сосчитать, да разрешение княжье на выезд, то четырех. — Тут же сосчитал он.

— Давай те печати ставить, — пожал я плечами, да монетку скинул, а там и вторую.

Да так ловко, что и в самом деле легли они на лист, будто оттиски от перстней-печаток, что подорожные скрепляли. Разве что сверкали приятно — Лала еще вчера по моему наущению вычистила.

Ну и обычные печати такого слюноотделения никак вызвать не могли — смотрел тот паренек на них да даром что не облизывался.

Ибо кому монетка — а кому месяц вкусно есть. Кому две монеты — а кому в теплое одеться да сапоги себе справить. А уж три, четыре монеты — это и скотину завести можно, да взятку начальнику сунуть, чтобы ласковее был и по службе вверх не забывал передвигать.

На этой границе ему, поди, только на медь издали смотреть и доводилось — молод еще.

— Ну, все печати теперь есть?

— Ага… То есть, княжич… — Замялся он, да в пуговицу своего одеяния вцепился. — И все-таки…

— Ах, точно! Лала же дочка, за нее тоже печати ставить надобно. — И еще четыре монетки упали рядом с первыми. — Теперь-то порядок с бумагой?

— Теперь вроде и да… — Облизнулся тот на монеты.

— Ну, если не уверен — тогда набольших своих зови, с ними говорить буду.

— Нет-нет, княжич! Все верно теперь — все печати на месте, — земным поклоном поклонился он, да шельмец такой, за это движение все до единой монетки собрал. — Совет да любовь вам, княжич, да детишек побольше! — Да так же задком принялся пятиться.

— А ежели найдешь ты в сердце что печальное в увиденном, — негромко сопроводил я. — То помни, что от лишнего слова и дева эта, и папаша ее на мороз да в застенки попадут, пока все выяснится, а я дальше поехать буду вынужден. И горе тебе за это будет великое.

— Да какое, княжич! Все хорошо у вас — и любовь я от иного чувства отличу легко! — С жаром заметил он. — Ибо и сам жену в дом привел. А папаша — я бы и своего в сундук сунул, если б мог!

— Тогда ступай.

Два золотых Сав просил — это ж надо?.. Восемь монет — да и то мог бы вполовину меньше дать.

Но тут ладно, не обеднею. А этот, глядишь, купит себе что, дабы не застудить себе чего-нибудь, и жена из дома не погнала…

Посмотрел — Лала смущенная сидит да в сторону смотрит. Понравились ей слова чернильного слуги, приятно ей от них. И плохо это весьма.

Недолго еще простояли — у Сава все в большом порядке держится, оттого и подсчеты не затянулись, да и сам он вряд ли скуп на взятку, коя весьма дело ускоряет в делах таких. Не потому, что везет что-то неправильное — а оттого, что время свое дороже отданной монеты ценит. И открылись перед нами ворота — а там, считай, еще городков несколько, да Остров будет. Маятно только мне от этого знания сделалось — да как-то уже совсем чуть. Свыкся я с тем, что на Острове придется содеять — время оно завсегда большой помощник.

Как границу прошли — купец Сав ко мне сунулся с мнимым беспокойством. Мол, во сколько хлопоты мне вошли, не обеднел ли, не нужен ли займ до поры?..

А как услышал, что восемь серебряных монет стоит с живым человеком да в сундуке под замком проехать, да еще его дочку без разрешения родни провести — а там и подорожную поднял да в нее вчитался, то отчего-то весь серым стал.

— Что с тобой, Сав? — Забеспокоился я, да помог ему присесть на мягкое.

А то он — как та рыба, что на лед выброшена — рот открывает, глаза пучит да ничего сказать не может.

Потом, сообразив, вина ему сунул — да купец тот кувшин отпустил, только когда кадык десяток раз дернулся.

— Полегчало, никак?.. — Осторожно уточнил я.

— Полегчало, говоришь, — губы оттерев, Сав вино в сторону убрал. — Полегчало, княжич, спрашиваешь?..

— Да что не так-то?

— Не так⁈ Ты бы еще колдуна — колдуном назвал! И все одно меньше тот проступок был! И Лалу в добрые вещи нарядил, и в подорожной у этого Зера — дворовой человек князя написано! Как есть — дочь боярина да с ним украл, а за все про все — восемь монет серебром! — Взвыл Сав да за голову схватился.

— Да добрая же история получилась. — Пожал я плечами. — Про любовь.

— Был бы он мужиком от сохи, да у Лалы под ногтями от земли следы — то, быть может… Ох, княжич, сколько всего с тобой пережил — а все одно только сейчас сердце застучало. — Закрутил он головой.

— Да как иначе-то говорить было?..

— Денег дать, чтобы сундук совсем не открывал! Забава у купцов такая есть — монетку кладешь да говоришь, что себе бери, но внутрь глазеть не след. Не соглашается — еще монетку. Да так и до золотого дойти можно — а потом на рыло мытаря смотреть, когда он внутри репу гнилую увидит!.. А ты — боярина да дочь его похитил! И хвалился еще…

Только рукой развести осталось — я ведь бумагу Зера мельком и смотрел, на предмет печатей. А кто он есть — из головы вылетело. Да и свыкся, что ежели сапогом по сундуку стихнуть — замолкнет. А ведь и в правду, боярин… Неловко получилось.

Но да ту деву никто искать не станет, а сам боярин жаловаться не побежит. Да и А-Шевазу недели две еще на севере обретаться — потом исчезнет.

— Обойдется, Сав.

— Ох и сведешь ты меня в могилу… Сердцем прошу — ничего на следующей границе не говори! Сам я с ними стану речь вести… — Тяжко поднялся Сав на ноги, да на воздух пошел. — Да взятку — тоже сам суну! Это ж надо, боярина с дочкой…

— Вот же дурак, — буркнули из сундука, стоило Саву нас покинуть. — Не понимает, что княжич чернильного заморочил попросту. Он бы и мать в телегу твою подсадил, ежели такова воля княжича была. А что княжич монету сунул — так дабы морок когда прошел, тот человечек глупый сам решил, что своей волей нас через границу пропустил! Хитер и мудр княжич А-Шеваз.

— Вон, Лала, смотри, как человек кушать хочет.

— И вовсе нет! Восхищаюсь я искренне, и всего делов! — Возмутился тот тихонько.

— Раз так, то покормим к вечеру ближе. — Замял я разговор, да на свое место, Лалу потеснив, устроился. — Сав давеча говорил, в городке заночевать хочет. После ужина с собой гулять возьму.

— Меня? — Обрадовался сундук.

— Тебе еще одно княжество пролежать осталось. Лалу спрашиваю.

— Пойду, княжич. — Обрадовалась та.

Все одно — скука смертная в караване версты считать.

— Скромнее оденешься.

— Как скажешь, — чуть расстроилась она, но все одно — веселая осталась.

Городок я тот знал — когда с запада на Остров шел, через него проходил. Большой, на много сотен дворов, названием Арса — стоял он на перекрестье торговых путей и бедным быть никак не мог. Ежели бы не строгий указ, волшебного зверя и иные вещи только на Острове да на берегу его продавать — то дальше купцы и не ходили бы. А так — все одно до Острова идти, но перед ним и роздых получить можно, и новости послушать из чужих земель. И не так тут дорого, как дальше на север будет.

Я до того проездом был, торопился — знал, что погоня может быть. Но все одно — многое приметил да запомнил, и вместе с Лалой знал, куда пойду.

Монетку дав караванному работнику, саней с возчиков потребовал себе найти — а там, с Лалой на лавки мягким укрытые сев да теплым накрывшись, поехали мы.

Я — вперед смотрел, Лала головой вертела по сторонам да охала, на каменные дома глядючи. Тут не редкость они — а она, поди, и не знала, что такие бывают. Опять же, иные сани навстречу катят — а в них люди богатые, мужья в мехах да дамы в шубах и платках дорогих. На них тоже смотреть любопытно — какие люди бывают. Торг пересекли — так Лала чуть не выпала, скоморохов у края торга увидев. Те, ловкачи, на плечи друг другу забирались да кувыркались через спину. А один, видом богатырь, факелы в руках крутил по три-пять за раз. Но все одно — толпа обступила, и не видать, что там еще есть.

— Завтра, может быть, — буркнул я в ответ на просящий взгляд.

Караван вряд ли сразу уйдет — у купца Сава и тут дела да знакомцы имеются.

Сани вскорости к постоялому двору подкатили — не самому богатому в городе, а все одно в три этажа да в каждом оконце светляк видно. Да и с улицы слышно — играют музыку на первом этаже, да выплясывают люди — аж гул по доскам. Тратят монеты для увеселения сердца — ибо монеты той еще много.

К саням нашим тут же служка подскочил, ковер под ноги бросил — ибо хоть и холод, а все одно раскатали сани снег до месива. Да и приятно сделать хотел, не иначе — за что монету мелкую с поклоном принял.

— Ждать вас, княжич? — Возница спросил, свою монету тоже с довольством поймав.

— Нет, до утра тут будем.

— А я по утру и встречу! — Заверили меня в спину.

Я кивнул равнодушно — пусть так. Сам вперед пошел, Лала, понятно, следом увязалась.

Служка, ковер скатав, вперед бросился — двери открывать — но я его придержал.

— Смотрю, человек ты смышленый да службу свою знаешь, — бросил я, в глаза его глядючи.

Прохвост еще тот — но такой и нужен.

— А как же, княжич, — кланялся он да улыбался угодливо.

— Комнату мне чистую, без клопов. Бочку воды горячей омыться. И деву чистую да смышленую, на всю ночь, — понизил я голос. — Сделаешь?

Тот на Лалу покосился.

— Она тоже будет. Потому смышленая нужна, понимаешь?

— Все понимаю, княжич. Все сделаю! — Смотрел, сукин кот, с честными глазами.

— На тебе задаток, — сунул я ему три серебряные монеты. — Как все сделаешь — еще две будет.

— Благодарствую, княжич! Управлюсь мигом! А комнату — сей же час покажу!

— Тогда веди. — Хлопнул я его по плечу.

Да мельком на Лалу посмотрел — стоит та растерянная, не понимает ничего. Но на улице не осталась — за мной пошла.

А там и на третий этаж поднялись по ступеням дубовым, да пропавший было служка с ключом вернулся и, вновь опередив, тяжелую дверь передо мной открыл.

Там тоже светляк горел — и от увиденного в хорошее настроение я пришел. Ибо кровать была большой да белье на нем чистое. Стол резной имелся да три кресла, тканью обитые. Но главное — в очаге растопленном дровишки потрескивали, жар отдавая, а из окон — настоящим стеклом набранным — городок Арса был виден как на ладони, восточная его часть. Значит, рассвет разбудит — люблю я такое.

Служка, дров изрядно подкинув, вновь с поклоном исчез, пообещав, что скоро бочку с водой поднимут.

— Раздевай меня, жарко, — повернулся я к Лале, что даже на окно не смотрела — все в огонь глядела да стояла бледная. — Ну?

Та дернулась, да замерла. А потом, с собой совладав, шубу с меня стянула да на крюки у входа повесила.

— Не болеешь, нет? Двигаешься, что сонная.

— Прости, княжич. — Голову понурив, принялась управляться та ловчее.

А там и воду принесли — омылся да Лале велел.

Монетки серебряные у входа оставил — да недолго им лежать было. Служка заглянул, поясной поклон отвесил, да деву вместо себя завел — высока, волосом светла, да вся из себя веселая. Хоть и стесняться пыталась, когда меня без всего увидела да Лалу заметила.

Стоять я ей долго не дал — в бочку еще раз окунуться велел, да наблюдал лениво. Все одно ей раздеваться — не для разговоров приглашена.

А там Лале всякие буквы показывал, ее тоже растормошив — хоть та без особого рвения сегодня училась.

Утомившись с уроками, деве еще одну монетку скинул да велел к себе идти. Кровать хоть и широка, но при чужом человеке редко спать получается. К Лале — и то не сразу привык.

В этот раз Лала прижиматься ко мне не хотела — да и вовсе на край легла, лицом к отсветам оконным, что на стене были.

— Обиделась? — Спросил я в тишине, руку за голову закинув.

Вторая все одно на подвязи была. Хотя Лала, как мне кажется, давно догадалась, что не так и силен правой руки недуг.

— Как можно, княжич. Не смею я.

— Обиделась. Так быть и должно, для того и с собой брал.

— Обидеть?..

— Показать, как больно бывает. Как слезы глаза туманят. Как все, что представлено было, в труху рушится.

— Злой ты, княжич.

— А скажи мне, Лала. Придет завтра человек и скажет — хочешь ту боль не чуять больше?.. Чтобы княжич только твой был?

— Хочу.

— Тогда скажет он — убей. Скажет — отрави. Скажет — мне все слова докладывай его. Сделаешь?

— Нет…

— Сделаешь. Ибо скажет он еще — вот этот человек злой шепчет, что Лалу убрать надо подальше. А убьешь — не будет разлучника. А это, например, брат мой будет.

Лала пошевелилась тревожно.

— Еще он скажет — от отравы сгорит быстрой болезнью красивая девка, и княжич к тебе вернется. А это — не девка, а человек мой надежный, что для меня дело большое совершает. Что девкой рядится и ко мне в покои ночью ходит — так чтобы не узнал никто.

— Я ведь не дурная, княжич. Не стану!

— Станешь. Сердце заболит — да человек будет с тобой ласков, всего меня ему продашь.

— Нет! — Подскочила та уже испуганно.

— У иных дел не бывает прощения. Не бывает так, что повинишься, да простят — но о том не думаешь, когда больно тебе сделали. А потом — поздно уже.

— Никогда не стану такого делать, княжич!

— Но ведь больно тебе?..

— Так всем больно будет…

— Про то злые люди и знают. Но не знают, что ежели уверена ты, что не брошу все равно — иначе станешь делать. Знаешь, как?

— Как, княжич?.. — Шепнула Лала.

— Со всем согласишься, кто к тебе придет да посулами сладкими уговаривать станет. Не перебивай! Да ко мне придешь тут же и все расскажешь. А там я решу, что со злым человеком делать.

— Все запомню! Не подведу и не предам! — Шмыгнула та, слезу что ли пустив.

— При мне хитрой надо быть. Хитрой да верной. Или не быть вовсе.

— Все сделаю! Только не прогони…

— Если так — то не стану. Отчего умную да красивую от себя гнать? Беречь ее буду. А чтобы не думали, что ценность она мне — иногда и бранить стану, и девок других брать.

Зашумели дыханием громким, да не сказали ничего. Хотя кобелем звать да распутником, что повод себе ищет — хотелось, наверное.

— Или хочешь быть разбойниками похищенной?.. Чтобы выкуп с меня требовать стали?..

— Не хочу… — Буркнула та. — Эх, что же мне в самом деле барыней не родиться… За что мне это все…

— Так барыней еще хуже будет. Под венец без любви идти. Знать, что муж девкам дворовым юбки задирает — и виду не подавать. Знать, зачем в бани ходит с другими боярами, да пальцы о прялку колоть, дожидаясь. И чужие взгляды не замечать скабрезные, и себя блюсти да дом держать, да все одно — на луну выть тихонечко.

— Но не все ведь бояре такие!

— А тебе почему повезти должно?..

— Но с тобой же повезло… — Приникла Лала ко мне, да носиком о плечо потерлась. — Только ты бы мне словами все обсказал — я и бы и так поняла.

— Такое прочувствовать надо. На словах никак нельзя. Горе — оно разум топит. Сейчас запомнишь — потом выплыть сможешь да вспомнишь, что делать надо. И меня не погубишь, и себя не проклянешь.

— А все одно — дурную девку ты взял… Ногти нестрижены, всю спину тебе расцарапала, зараза.

— Так пойди и приведи хорошую. — В серой темени посмотрел я в глаза ее.

Непонимание увидел, а потом обиду.

— А говоришь — поняла. — Покачал я головой.

— Нет! Поняла. — Кивнула Лала решительно, да с постели поднялась. — Сейчас сама тебе выберу, княжич.

— Шубу накинь мою. Монета, ежели что, в кармане есть, — смотрел, как босая та по доскам идет. — И далеко не уходи — а то и впрямь такую красоту у меня украдут.

Все-таки окно стеклянное да при луне полной — все одно лучше, чем светляк. Да тот и погас давно.

— А половые на каждом этаже неотлучно стоят. Я только из двери выгляну, — платком волосы подвязав, в шубейке Лала из двери высунулась да знак кому-то дала подойти.

А там шептались они — я прислушиваться не стал. Но иные слова все одно приметил — у меня их Лала подслушала да с моим же напором служке высказывала. Тот вроде и отнекивался, да потом, как звон монеты услышал — умчался.

Лала же довольная вернулась и под одеяло юркнула.

— Это что же ты ему заказала такого? — Полюбопытствовал я.

— Сказала — княжич барыню хочет.

— Ты это… — Забеспокоился я.

Служка ж согласился!

— Да уж где им взять барыню, княжич?.. Причешут, постригут да в платье красивое нарядят.

Сомнения я в том имел — где ж им взять-то такое? Да все одно — приведут одетой, а там и раздевать тут же. Но промолчал — старалась же.

А как служка с новым светляком вернулся, да дверь открытую оставив, исчез — сначала даже не понял ничего. Потом уже и возмутиться хотел да Лале рассказать, какие бывают мошенники среди половых — но не успел.

Ибо вступила в покои дева, ликом прекрасна да поступью — что лебедь на спокойной воде плывет. В платье, серебром да золотом шитом. Да вместо платка — ободок с каменьем, что золотые волосы держит, а те — в косу перевиты до пояса.

— Здоровья, будь княжич, — поклонилась она скромно, да руки у пояса сложила. — Из рода А-Ветта я, да обеднел мой род и ворогами из красной книги исключен. Теперь просто Нилой меня звать. — Прикусила она губку алую, да лукаво посмотрела. — Ты уж не обидь меня.

— Уважила, — ошарашенно посмотрел я на Лалу.

— А то ж, — зарделась она.

Да все одно — с ревностью глянула на деву.

— Знаешь, что тебя возвысит над любой другой? И помнить тебе это надобно всегда? — Шепнул я Лале на ушко. — Дабы смотрела ты на них всегда сверху вниз, какими бы те не были?..

— Что?

— За тебя я убью, на кого покажешь. А остальные — служки, пройду да забуду.

Может, Лала хотела услышать, что она-то всех все равно красивей… Но после сказанного тоже разочарованной не осталась — даже на ту «барыню» иначе смотреть стала.

Нет, ну с такой и «Ш» изучить можно…