Скособочились, накренились сани, на обочину низкую завалились — как и весь караван, вынужденный остановиться да дорогу уступить. Скрипели ободы, ругались кучера, по пояс в снег шагая да лошадок за собой уводя. Свистел недалече кнут, да княжий человек ругался зло, обещая кожу спустить в лоскуты, ежели не поторопятся. Ибо позади нас — уже у горизонта видать — шли той же дорогой да в том же направлении, что и мы, всадники в два ряда, да со стягом лазоревым, трепетавшим над головами.

С иными путниками расходились мы и не раз — и всякий случай находили уширение дороги, где без урона пройти можно. Али на полянку какую выбирались, где погодить можно, когда встречный караван мимо уйдет. А всадник — тот завсегда спокойно проходил, что один, что несколько — ежели по одному, да не спеша опередить.

Но эти желали к себе почтения подобострастного, желали шапок с головы сорванных да поясных поклонов. И проехать им хотелось во всю ширь дороги — а что караван в снеге тонуть станет, так зато спины целые останутся. Воспротивимся же — всех зарежут.

Так кричал человек княжий, вперед отправленный дорогу расчистить, над головами людей звонко хлыстом щелкая. А бросившегося к нему с уговорами купца Сава — так и вовсе в лицо сапогом оттолкнул, да так, что тот на зад завалился и растерянно кровь принялся стирать руками. Сава люди верные тут же в сторону оттащили и принялись телеги в снег растаскивать.

Мне одного взгляда на конных хватило, чтобы в сани обратно залезть, да Лалу на всякий в угол спрятать и вещами закидать. Шитье ее пострадало — его тоже скомкал и под шубу свою убрал.

Ибо стяг тот лазоревый знаю — князьям А-Ларри он принадлежит.

Значит, бросились в погоню. Пока на юг ехали — разошлись мы как-то. А как не нашли никого да назад решили воротиться — вон, скачут, нагоняя. Тесны дороги зимние, один раз повезло — второй уже нет.

Все одно меня в санях искать не станут — ибо если знали бы, то бросились бы скопом.

Второй день шел, как миновали мы Кривцы. Там, в деревеньке, оставил купец Сав купленные у меня телеги с железом — не сказал, конечно, ничего, я это только как вышли понял, подводы пересчитав. Не захотел, чтобы своих упырей я с ними оставил — как иначе. И стали те уже моей головной болью, ибо граница все ближе была. Вот я и раздумывал, что делать с ними да куда девать. Лала платье себе шила. Колдун ныл да еду выпрашивал. Обедали, ужинали, песни пели. Словом, нормально все было.

А тут — эти.

— Урезонить бы тебе их, княжич, — буркнул кучер, на подводу сев да набившийся снег с сапога вытряхивая. — Как ты умеешь.

— Убей их, княжич. Всех убей! — Шептал сундук.

И только Лала молчала тихонечко, пошевелиться боясь. Правильно делала.

Ибо у таких гнилых людишек к увечному княжичу уважения быть не может. Вот оскорбить, на бой вызвать да труп обобрать — то легко у них получится.

Злые они должны быть — с пустыми руками возвращаются.

«Обойдется ли?.. Мимо каравана проскачут али развлечение себе найти захотят?..» — Размышлял я да камзол Лалой шитый натягивал, кинжал под левую руку перевесил да проверил, как из ножен выходит.

Приближались всадники, хорошим ходом шли. Может, повезет — может, мысли их уже о постоялом дворе, вине да еде вкусной и девках, что отказать не смогут… А может…

— Защити, княже добрый! — Заголосили с хвоста каравана голосом пьяным, злым и знакомым. — Защити, милостивец! Изверги честного купца добра лишили, жену отняли!..

Щелкнул кнут, и охнул тот купец Хев, затихнув.

А перестук копыт по наезженному насту — хоть и тихий, но ясный отчетливо, замедлился да притих.

«Не обойдется».

— Сколько всего их? — Тихонько спросил я возницу.

Я-то пятерых насчитал, но смотрел, пока те далеко были.

— Шестеро, княжич. Все оружные. Доспехи сняты токмо, на заводных лошадей перекинуты.

Не опасаются никого — налегке идут. А все одно, ежели лошади под ними обучены, то и этого хватит против калеки однорукого — собьют да затопчут на потеху. Даже мечи обнажать не станут.

— А ну, говори, купец, кто и как тебя обидел? — Донесся веселый голос. — И где жена твоя, да красива ли она?..

— Все забрали, светлый княжич! — Голосил тот Хев. — Все забрал проклятый княжич А-Шеваз, и жену, и золото! Впереди каравана сани его!

— О, слышал, Тив, княжич целый тут едет. Никак с юга дальнего? А где его конь, и слуги где?

— Он калечный, светлый княже! Рука правая отнялась у него за злодеяния его, не иначе! Оттого по торговому делу пошел.

— Ты, смерд, не рассуждай мне тут, отчего с княжичем хворь может случиться. Запорю.

— Прощения просим! — Угодливо отвечал ему Хев.

И не было никого, кто эту собаку заткнуть может. Сав, поди, привыкший, что купцов, да еще первой гильдии, слушают обычно, а не в морду бьют — тот не у дел оказался. А людишки его в растерянности.

— Как я выгляжу? — Деловито охлопал я камзол.

— Орел, — одобрил возница.

Да Лала высунулась из-за тканей и шепнула, чтобы позади складку за ремнем оправил.

— Так. Вот что сделаем, — тронул я языком снадобье в зубе, да не стал его раскусывать. — Мимо телег по снегу пройти сможешь? — Смотрел я на возницу.

— Управлюсь, — кивнул он. — Не быстро, но сделаю.

— Доберешься до подводы, где сундуки храню. Ключи ведаешь, где?.. — Тот качнул головой отрицательно. — Вон в том углу под вещами связка. Доберешься, отомкнешь замки да крышки отворишь.

— Так, княжич… Там же вурдалаки эти…

— Вурдалаки на конях к нам прискакали, а в сундуках мелочь сидит. Как управишься — на глаза мне покажись да знак подай. Все ли понял?..

— Поджилки трясутся, княжич… — Кусал тот губы да с облучка сходить не торопился.

— За каждый сундук открытый — по золотому получишь. Самая легкая и дорогая работа выйдет, купец Сав иззавидуется весь. Али, думаешь, за золотой купец наш этого бы не сделал?.. Да поцеловал бы он того вурдалака!

— Нет, ну наш-то да, хваток… — Задумался возница.

— И помни, золото — оно храбрых любит, а не тюфяков каких. Ты мне какой достался?.. Нет, ты правду скажи — я, может, Лалу пошлю.

— Да все, ушел я, ушел! — Заворчал тот.

— Стой! Нож мне свой дай.

— Совсем безоружным на вурдалака отправляешь… — Бурча, вынул мужик засапожник да мне протянул.

— Потом на свой кинжал сменяю.

А если не удастся ничего — то мертвецу что нож, что кинжал — все одно без надобности.

— О, то дело! — Заблестели глаза его. — Ну, убёг я тогда, — высунулся возница на улицу, да в снег со стороны обочины спрыгнул.

— Да и мне, видимо, пора, — расслышал я с улицы, что клянет меня Хев уже совсем без удержи да богатства расписывает, что у него забрали. Послушать так — полкаравана злой княжич А-Шеваз у него забрал, а купец первой гильдии Сав потворствовал. А жена — красивая…

— Удачи, княжич, — шепнули из-под груды одежды.

— Не марался бы, княжич — крышку отвори, я сам все сделаю, — сладко шептал сундук.

— Я убивать сам умею. — Оскалился я зло. — А иных людишек — даже люблю.

Сказал да под свет дневной вышел, на облучке замерев. Проморгался чуть, привыкая после темени, и на дорогу спрыгнул — ибо если так спускаться, то непременно через снег лезть.

Повело чуть вперед — неудобно с одной перетянутой рукой — да ногу выставил, удержался, распрямился.

Да так оказалось, что всего в двух десятках шагах от меня купец Хев в снегу валялся, а над ним возвышались трое конных. Еще трое позади были да с интересом на разговор поглядывали.

Княжича А-Ларри я сразу признал — похож он на старшего братца-мертвеца, да чуть вперед лошадь выставил. Одет богато, да с небрежением — кафтан лазоревый, золотом шитый, изрядно помят. Спали, поди, где придется, да торопились в погоне. Сапоги сафьяновые темны у подошвы — не иначе, где-то проталину в речке нашел да в нее ступил. Волосы — золотого цвета, кудрями вьются, глаза синие. Зим двадцать ему — а все спешит себя состарить, бородку растит. Правда, та светлая, оттого одно название.

Слева от него знаменосец — тот в зеленый кафтан ряжен, с золотыми пуговицами. Стяг держит небрежно, о плечо оперев, да больше на караван со скуки смотрит. Ровесник княжичу — друг детства, небось. Справа вот в седле — дядька опасный, он и кольчужку с себя не снял добрую, мелкого плетения, и рука недалече от меча держится, да и годков ему поболее, чем двум остальным. А все одно — шлем на круп прицепил, сам в подшлемнике остался. Зато ухи не мерзнут — не алые, что у двух других, покрасоваться решивших.

«Извини, но тебя первым убивать надобно», — оценил я опасность воя.

Остальных бы рассмотреть внимательно — да кони дорогу преграждают, а с роста человечьего не больно то и разглядишь.

— Кто мое имя говорит?.. — Громко произнес я, а как Хев заголосил, в меня пальцем тыкая, дополнил со скукой. — А ты, пес.

С сугроба снега взял, в ком смял да всадил прямо в раззявленную глотку. Закашлялся Хев, да заткнулся.

Всадники рассмеялись одобрительно, да А-Ларри руку поднял, знак им делая, и те замолкли немедленно.

— Ты — княжич А-Шеваз?

— Я. А ты — княжич А-Ларри, раз их цвета. — Посмотрел я на стяг. — Наверное. Не сам же князь. Тот молод не может быть. Али беда случилась дома и все-таки князь?

— Княжич, — кивнул он надменно. — Твоих цветов не знаю! Да и стяга что-то не вижу.

— Не в походе я. По торговому делу еду. — Завидя, что Хев уже отплевался, еще один ком снега взял и снова в рот его попал.

Княжич хмыкнул одобрительно, да все одно — глаза его выдавали, от скуки и путешествия уставшие, да руки, что повод нетерпеливо мяли. Не разойдемся миром.

— Тут человечек мне в ноги бросился, заступничества попросил. Говорит, обидел ты его сильно. Жену забрал, добро, купеческим промыслом нажитое, отнял.

— Какой человек? — Удивился я деланно.

— А вон, которого ты снегом кормишь.

— Так это не человек, а зверек при караване. Для развлечения подобрали да кормим, что б не сдох. Сегодня он купец, а седьмицу назад пороть пришлось, чтобы князем себя не звал.

— Выглядит как купец… — Посмотрел княжич на него да явно засомневался.

Ибо за дни пути и валяния где попало превратился кафтан купеческий да обувка в такое, что и нищий не каждый наденет. Да и зело вонял он. Конные, впрочем, тоже не ароматами благородными исходили — но все одно, даже через него душок пробивался.

— Врет он, княже! Все врет! — Заголосил Хев, на коленях стоючи. — Я — купец, меня от Митиры до Долин все знают! А этот нечистый, сын сучий, подлый колдун да и вор, зовущийся А-Шевазом!..

Блеснул рыбкой нож на солнышке, да в глаз Хеву воткнулся. Молча завалился тот вбок и под копыта отшатнувшейся лошадке знаменосца упал.

— Надоела мне забава, княжич. Не всякому псу столько лаять доводится, но я был добр, — задумчиво подвел я черту под жизнью незадачливого Хева.

— Ты почто его жизни лишил? — Нахмурился А-Ларри.

— Так мое зверье было. Скажешь, права не имею?

— Зверя я не видел. Видел человека, что заступничества у меня просил.

— Обознался ты, значит. А все одно — был бы он человеком, разве после слов его остаться ему живым?..

— До моего суда — остаться!

— Ты меня судить решил? — Рассмеялся я.

— Что тебя потешит, А-Шеваз?

— Твои разве вокруг земли? Говорили мне, под нами владения князей А-Колпи. Оба мы с тобой путники здесь. Но можешь князю пожаловаться, — ухмыльнулся я.

— Ты усмешку свою с лица-то сотри!

— Показалось тебе, княжич. С добротой я на тебя смотрю. Хотел ты за человечка заступиться — то уважения заслуживает. Да все одно — обознался ты дважды. И человеком тот зверек не был. И земля вокруг не твоя, чтобы суд вершить.

Забалтывал я, забалтывал, да краем глаза на караван смотрел — где ж возница-то⁈

— А я думаю — не показалось. — Задышал княжич зло.

Не получалось ему развлечься задешево, все про какие-то чужие земли и чужих князей говорят.

— Так ты меня вызвать хочешь? — Посмотрел я на замотанную под кафтаном правую руку.

— Али не княжич ты и чести у тебя нет? Впрочем, вижу, меч держать ты не способен. И раз так — виру принять готов за твою непочтительность. — Дернулась губа его в усмешке.

— Честь у меня есть, А-Ларри. И на руку не смотри мою — то мелочи. Ведь всякий знает — в поединке княжеском — суд богов! Меч в руке против ладони пустой! Шестеро да против одного — нет страха, когда за тобой боги стоят! А ты, А-Ларри, веришь, что боги твои твой поступок одобрят⁈ — Кричал я в голос посреди зимней дороги, все внимание к себе собрав.

Ибо увидел возницу — тот, в толпу купцовых людей, что опасливо к телегам жалась, забрался, да оттуда мне кивнул.

— С ума ты сошел, А-Шеваз, оттого проучу я тебя, да в живых оставлю. А виру — сам забе… А-а-а! — Заорал княжич, опрометью за меч хватаясь да лошадь разворачивая.

А все одно — не успевал. Никто из его людей не успел, когда из белого снега бросились огромные серые твари обликом волчьим, да в плечи вцепились, мясо разрывая да с седел стягивая.

Заорали люди купеческие, за телеги опрометью бросаясь. Лязгнул металл — все-таки потянул опытный вой свой клинок, да на его руках тут же два волка повисли, а один лошади глотку перегрыз — и завалилась она, под собой седока подгребая.

Странные те были волки — не желали они мяса и плоти, не пировали над врагом своим, а тут же к иному бросались, целя убить, разорвать, на землю стянуть.

Отчаянно ржали лошади — те, что в телеги впряжены, с ума сходили и, пену пуская, тянули телеги, сталкивая и запутывая их с другими. Те, что под княжьими людьми были — все до одной повалены с перенятыми глотками на снегу лежали да дергали копытами в судороге смертной. И трупы лежат под ними с лицами бледными, и снег вокруг алыми брызгами покрыт.

Мгновение — и уже мчат те волки по снегу вдаль, к черной опушке леса, уволакивая с собой тело княжича А-Ларри да громкого воя его, что кнутом воздух стегал. Предстоит им быть объеденным в чащобе до последней косточки и никогда не упокоиться.

Хмуро я стоял с открытой ладонью да на деяния рук своих смотрел. Ибо гнала волколаков моя воля.

А все одно — удовлетворение злое на сердце было. А капли крови на лице да руках — снег заберет. Одежды — Лала отстирает. Много в мире белого и чистого, обо что оттереться можно и даже чистым себя почувствовать.

— То божий суд был… — Шептали людишки, опомнившиеся, лошадей унявшие да к телегам воротившиеся. — Все видели…

— То был не божий суд! — Громко и со значением поднял я руку, внимание привлекая. — Пока мы с княжичем А-Ларри разговор говорили, подкрались к нам волки с подветренной стороны! И напали внезапно!

Из толпы, ругаясь на людишек, протиснулся купец Сав — с опухшим носом да с глубокими синими тенями под глазами, но все одно в богатом одеянии своем и с видом начальственным, да ко мне подскочил.

— Слышали, желудки⁈ — Гаркнул он. — То был не божий суд! Проглядели люди княжьи волков! Те и кинулись да великой беды наделали! И ничего другого не было!

Я благодарно кивнул, позволяя ему своих людишек самому воспитывать.

— Да как же не было, если был… — Упорствовал кто-то недалекий. — Все слышали…

— Ты, олух, решил на дыбу княжескую попасть? — Ласково спросил его Сав. — Не простого ума это дело — боги! Особливо когда гнев их княжеской смертью закончиться может! Ибо скажет какой дурак из каравана — отвернулись боги от А-Ларри! А князья А-Ларри скажут — навет это все, а значит, на бунты своей ложью вы людишек поднять решили! За смуту вас на дыбу и поднимут, дабы всех выдали, кто вас научил такое говорить!

— Да прозевали волков за разговорами, и всего делов. — Поддакнул тут же кто-то.

— А ежели меж собой говорить о том станете, — продолжил Сав громко. — То знайте — жрецы ведь такого свидетеля непременно в свой подвал уволокут. Ибо там, где явлено божество — всякий человечек его частицей зарядится! А из такого человечка немало добрых амулетов получиться может. Ежели, конечно, он преступник. Но мятежник — он ведь завсегда преступник, братцы.

— Совсем волки оголодали. Среди бела дня кинулись…

— Огромные да тощие — весна скоро, нет у них еды. Вот и обезумели.

— Да и люди княжеские службы не знают — никто и не заметил!..

— И средь нас потери тоже есть! — Кто-то добавил, на Хева указав.

Правда, торчал из его глаза нож, но люди тут с пониманием. Нельзя ведь, чтобы только княжеских людей убили.

— Тела убиенных бережно на телеги сложим и князю здешнему вместе с добром передадим. — Успокоившись, что поняли его, распорядился Сав. — А он сам пусть решает, как родичам вернуть.

— С конями что делать, купец?..

— На обочину тягай, волкам отдадим. Авось не увяжутся. И Хева тоже оставь, его волки совсем насмерть погрызли.

Коротко кивнув, побрел я к себе, стараясь прямо идти и дрожь в левой руке прятать.

И без снадобья обошелся. А все одно — не один седой волос наверняка ежели если не появился уже, то потом будет.

Возница, рядом оказавшийся, на облучок молча помог забраться — из глубокого снега да с одной рукой просто так не вскочишь.

Как под навес саней забрались, я собрался было ему кинжал отдать, как обещано было — но тот руку поднял, отказываясь.

— Я, княжич, свой ножик, что ты применить успел, обратно забрал. — С явным довольством хлопнул он себя по поясу. — А он ведь как раз там был, где боги себя проявили! — Шепнул он. — Нет теперь у меня ценнее вещи.

Ну, пусть и дальше в то верит — все одно хуже он хлеб да колбасу резать не станет.

— Сама богиня Смерти явилась? — Спросил сундук с нетерпением.

— Ну, я не знаю, какие боги княжича А-Шеваза охраняют, — замялся возница. — По мне так, и добрых среди них не мало.

— Добрых богов нет!

— Умолкни, — стукнул я по сундуку, да на угол в телеге глянул.

Оттуда уже Лала высунулась да радостно улыбалась.

— Обняла бы тебя, княжич, да ноги не держат, — извинилась та. — Я, прости, в ткани дырочку сделала и смотрела! Перепугалась вся…

— Как сделала — так и заштопаешь, — не нашел я в себе гнева в море усталости. — Только вещи мои в порядок приведи. В крови все, в поганой… — Принялся я с ожесточением срывать с себя тряпки.

— Я средство верное знаю! Как новое будет! — Все-таки выбралась она ко мне, чтобы вещи принять.

А там и, на возницу наругавшись, потребовала теплой водицы принести — княжича омыть. Тот поворчал, что добавилось начальников, но подчинился.

Я же просто перед собой смотрел, не в силах и думать, кажется. Одна только мысль и ворочалась — что стало А-Ларри на одного меньше. Да все одно — семейство немалое.

Воду принесли, а затем, с чистыми одеждами, уже и в себя пришел. Да караван уже с места трогаться начал — торопил Сав людишек, возле крови оставаться не хотел. Да и иных свидетелей боялся — а особливо объясняться с ними не хотел.

Снег кровавый, возница сказал, Сав велел убрать да свежий присыпать. А туши лошадей — оттащить к лесу ближе.

Будет моим оборотням пропитание. Ибо тут же, в лесу они были — чуял я их. Так же чуял, что сильнее они стали, плоти отведав.

«Границу сами перейдут», — отметил я себе.

Хлопот меньше — не надо прятать али бумагу какую хлопотать, чтобы в сундуки не заглядывали.

Вспомнив, отсыпал вознице шесть золотых чешуек — и тот аж напевать принялся что-то веселое. Да один золотой Лале отдал — за храбрость.

— А мне, княжич? — Заскулил сундук.

— А тебе служить положено и так.

С волками его, что ли, переправить?.. Прилег, дабы подумать — да сам не заметил, как сон забрал. А там Лала мягкое что под голову подложила да укрыла — так до вечера и проспал.

Пробудился от громких криков — встревожился было, да потом унялось волнение. Расслышал, что это караван на постой ставился — много в том деле слов бранных, без которых дело делается куда медленнее, хоть и все вокруг люди опытные.

Успокоился, выдохнул, приподнялся — впереди стены деревянные видны. Значит, опять в какой-то деревеньке ночевать остались.

— Проснулся, княжич! — Обрадовалась Лала. — Тогда я за едой тебе схожу, а возница бадью с горячей водой принесет. — Да выбралась наружу.

Возница, до того мирно попивающий вино, вздрогнул, и посмотрел ей вслед с возмущением. Но, вздохнув печально, сказал, что скоро принесет — да и ушел.

Тот хоть и спал в другом месте, а все одно рядом держался. Ибо с остальными ему скучно было — сам говорил. Ну, теперь точно не скучно — я купаться люблю, мне воды много надо.

От вина тоже бы не отказался — но, думаю, Лала про то не забудет.

Присел да покрутился, тело разминая. Да пока никто не видит — правую руку нагружать стал, в темени сидючи, да с кинжалом игрался, перекидывая из руки в руку.

А там явился купец Сав — за его спиной замерла Лала с подносом, но поперек его идти не решилась.

— Я ненадолго времечко твое займу, — чуть гнусаво произнес купец, ко мне захаживая, да рядом уселся.

— Вот подлец этот Хев… — Не дождавшись слова от него, бросил я для пробы.

Ибо не ясно, чего Сав явился. Обижаться будет, что я княжичей мирно едущих погубил? Али поймет, что виру князю тот бы его деньгами и товаром и забрал бы?..

— Что б его волки съели… — Отозвался купец.

— Ага.

— Я тут вещи смотрел, что от покойных остались. Сумки переметные с лошадей сняли — не вместе с ними же вещички людям княжеским отдавать. С почтением все должно быть.

— Много к рукам прилипло? — Хмыкнул я.

— Не без этого… — Отчего-то честно признался он, да нос свой тронул. — Ты, ежели бы суд богов заявил, вообще все бы себе забрать мог.

— Я ж не дурак.

— Ну и я тоже. Потому взял себе чуть, на излечение. Винить не станешь?..

— Ты, Сав, чего пришел-то? Никак каяться?

— Ну, можно сказать и так. — Отчего-то поджал он плечи, нахохлился. — Я, знаешь, бумаги их смотреть стал. На письмо наткнулся — а там про тебя писано. Подумал и решил тебе принести. — На меня не глядя, достал он скрученный пергамент, завязкой лазоревой перетянутый. Да небрежно так перетянуто — словно и открывалось и закрывалось не единожды.

— Бери. Никто ж не знает, с чем княжич пропал, когда его волки утащили. Пропало письмо — ну и пусть. А я пойду, пожалуй. — Заторопился он тут же. — Вон, девка твоя мерзнет, да еда стынет. И… Ты уж знай — ежели что, то дальше меня ничего не уйдет. Слово тебе в том мое купеческое. — Глянул, казалось, Сав опасливо, да ловко из телеги выбрался.

Я свиток покрутил, да цокнул с досады — темень же. Не к костру ведь идти?..

— До утра подождать не мог… — Буркнул я, да от досады закинул тот свиток подальше, Лале знак сделав, чтобы заходила.

«Сначала еда да купание. Да и что в том письме быть может? Что княжич меня разыскивает? Эка новость…»

В общем, к темени все одно любопытство меня одолело. Велел вознице найти мне лампу — не в караване, так у деревенских пусть ищет.

А когда тот пререкался, что не бывает тут таких чудес, и то все равно для глаз вредно, сундук заговорил:

— Ежели княжич хочет, светляк создать совсем несложно!

— А ну. — Заинтересовался я.

— Мне бы хоть тарелку облизать, княжич… — Загрустил он.

— Будет тебе тарелка. — Тем более что Лала свою до середины доела и дальше расхотела — много ей, говорит. — Колдовство твое не черное? Не приманит к нам гостей ночных?

— То волшебство, княжич! — Обрадовался сундук. — Ты мне только крышку приоткрой, дабы я его выпустить мог.

Пришлось искать ключ. А там, на яркий свет сощурившись, деревянную плошку внутрь засовывать — ибо справился колдун быстро.

Зачавкало, правда, изнутри с такой жадностью, будто мертвец до плоти живой добрался. Но то не долго длилось — вскоре чистейшая тарелка обратно была явлена.

— Пойду, сожгу, — посмотрел на нее возница да унес тут же.

А я за письмо принялся. Прочитал, да потом еще раз, и стало мне худо да невесело. А одни строчки так я и вовсе десяток раз перечитал.

«…в том вольном охотнике Вере, что твоего брата взялся охранять, люди надежные признали княжича А-Нори, что враг семьи нашей, а так же семье А-Руве враг заклятый. Одежды да имя сменив, втерся он в доверие да заживо нашего родича сжег, от себя подозрение пьяным пожаром отведя. Так бы и осталось злодеяние сие без отмщения, ежели не забрали бы мы образ его из головы старосты-ротозея — тот все равно к казни приговорен был. И по образу тому — уже нет сомнения, он это. Езжай, сыне, на Остров, найди врага нашего и за брата поквитайся жестоко. На Острове к Рэму обратишься, он помочь обещал. Не один будешь — я весточку А-Руве так же отправил. Но лучше первый до А-Нори доберись и забрать не забудь то, что считаем мы своим, а им украдено было. И в том тебе мое отцовское благословление…»

Дернулся полог — то возница на облучок вернулся да свежего ветра впустил. И отпустило меня недоброе предчувствие под ласковым морозным касанием.

«Украл, как же», — хмыкнул я.

— Княжич, а научи меня читать, — осторожно прижалась позади Лала, бессмысленно на письмо глядя. — Я полезной буду.

— Потом.

— Я могу научить! — С готовностью выступил сундук. — Нет в этом большой сложности — слова из букв сложены, а буквы запомнить — не велика наука!

— Ну-ну. Как ты ей буквы из сундука покажешь? — Вздохнул я.

— Так зачем показывать, ежели видела она все и так? Вот, например, ежели дева мужа ждет вся готовая, то буква Д будет. Ежели два воина пастушку встретили, то буква Н…

— А я еще букву «Г» могу объяснить, — поддакнул кучер.

— Ее каждый может! — Возмутился сундук. — Ты букву Ф объясни!

— Ну, тут большая гибкость нужна…

— Так, хорош! — Возмутился я.

— Ой, тут столько букв «Д»! И «Н» вижу! — Положила Лала мне голову на плечо.

— Я вот думаю, надо второй сундук ставить. — Мрачно высказался я.

— Зачем, княжич? — Осторожно уточнил возница.

— А чтобы вам общаться двоим удобнее было! — Улегся я, письмо пряча да руки за голову убирая.

Ну хоть так притихли оба.

Лала виновато меня обогнула, да сапоги с меня снимать принялась.

А там, тентом вход закрыв, лукаво глазами сверкнула и стала вытворять, чем ее колдун вчера смущал. Для проверки, понятно — ибо ежели это плохое, я ведь непременно остановлю.

Ну я руку перед собой поднял:

— В общем, это буква «Б», ежели на бок повернуть…