Полная темнота. Ни тусклого света фонаря, ни бледного свечения. Только темнота, такая густая, что её можно было потрогать, и дождь, который теперь звучал так, будто разрывал крышу.

— Я здесь, — тут же позвал он откуда-то сверху. Его голос был якорем, за который я держалась. — Не двигайся. Я спущусь через минуту.

— Я… не двигаюсь.

Я прислонилась лбом и плечом к холодной стене, на мгновение закрыла глаза... как будто это могло помочь... снова открыла их... это тоже не помогло... и постаралась не обращать внимания на раскаты грома.

Лестница задрожала под его весом, затем появились его руки, затем голова. Потом он спрыгнул на пол рядом со мной, держа фонарик между зубами, потому что ему нужны были руки, чтобы закрыть люк. Влажное тепло, исходящее от него, вдруг оказалось более ощутимым, чем все остальное в коридоре.

— Электричество отключилось.

Он взял фонарик в руку и направил узкий луч в коридор.

— Главная линия... весь Холлоу Крик в темноте... Сегодня ничего не получится.

–. Это… э-э… имеет смысл.

Мой мозги работали гораздо лучше, чем колени.

— Камин?

— Камин, — подтвердил он.

Мы спускались по лестнице бок о бок, фонарь делал коридор узким и длинным. Дом отбрасывал наши тени. В гостиной Сойер молча открыл ящик старого прикроватного столика и достал коробку спичек — видимо, Эвелин подготовилась к таким ночам. Быстрый скрежет, маленькое пламя вспыхнуло, заливая комнату теплым, неопределенным светом. Только тогда я поняла, что мои пальцы вцепились в его предплечье. Я отпустила его, словно обожглась.

— Можешь заварить чай? Я принесу дрова.

— Хорошо.

Я на ощупь пробралась на кухню, где тьма таилась в углах, словно отдельная сущность. С помощью фонарика я нашла жестяную банку с чаем, поставила чайник на столешницу — и тут же вспомнила, что без электричества он не работает. Я выругалась себе под нос и схватила старый чайник, который поставила на плиту. Газ работает. Слава богу. Шипение, затем маленькое пламя.

Как только я опустила ситечко в горячую воду, я услышала это. Шепот. Прямо за моей спиной. Ни слова, только звук, как будто кто-то дышал мне в ухо. Я замерла, сжимая фонарик в руке, как оружие. Когда я резко обернулась, свет замерцал по комнате, но кухня оставалась пустой. Только тени.

— Пейдж? — раздался голос Сойера из гостиной.

— Иду! — ответила я быстрее и резче, чем планировала. Я схватила чайник, почти слишком поспешно, и поспешила обратно в гостиную — туда, где он сидел на корточках, спокойный, сосредоточенный, как будто ничто не могло его потревожить.

Я поставила на журнальный столик последние чистые чашки, которые нашла в шкафу, пока он складывал дрова так же тщательно, как будто строил маленький домик. Спичка вспыхнула, пламя сначала лизнуло бумагу, потом дерево. Минуту спустя появилось тепло, сначала слабое, а затем уверенное. Запах дыма окутал комнату, словно одеяло.

— Снимай одежду, — сказала я, и в тот же момент мой разум закричал: "Не так!"

— Я имею в виду — мокрую рубашку. Иначе заболеешь.

Он поднял бровь, скорее забавляясь, чем с раздражением, а затем сделал именно то, что я сформулировала, хотя и не очень умно. Фланелевая рубашка. Исчезла. Под ней тёмная футболка прилипла к его плечам. Он снял её без колебаний — просто и легко. В свете огня виднелись линии, которые не говорили о тренажерном зале, а о том, что он рубил дрова, ремонтировал крыши, таскал тяжести. Не накачанные мышцы, а та самая искренняя сила, которая казалась одновременно твердой и мягкой. Мой взгляд задержался на мгновение дольше, чем нужно.

Возьми себя в руки, Пейдж. Это не фильм канала Hallmark, а твой чертов дом с привидениями.

— Полотенца! — объявила я, вскакивая, словно ужаленная тарантулом.

Я порылась в шкафу на лестничной площадке, достала два толстых полотенца, пахнущих лавандой, и принесла их в гостиную.

— Вот.

Я протянула их ему, и на мгновение зрительный контакт показался мне тяжелее, чем то, что я держала в руках.

Сойер молча взял их, вытер волосы насухо, а затем провел рукой по влажным прядям. Открытое, темное, тяжелое пространство — и вдруг передо мной предстал не просто сосед с ящиком инструментов, а кто-то, кто, казалось, был чертовски близок. Камин рисовал свет и тень на его плечах, словно хотел присвоить их себе.

Он повесил рубашку и футболку на спинку стула, а я поплотнее закуталась в кардиган — не потому, что было холодно, а потому что не знала, что делать со всем тем теплом, которое он излучал в комнату.

— Сегодня я буду спать на диване.

Его голос звучал так буднично, словно решение уже было принято.

Сердце заколотилось, но язык оказался быстрее:

— На матрасе всё равно нет места.

Я почувствовала, как жар прилил к щекам, но Сойер лишь усмехнулся и покачал головой.

Он сел на ковёр перед камином, поближе к теплу. Его руки обхватили чашку, которую я протянула ему несколько мгновений спустя. Травяной чай — у нас закончилось варенье, но у тети Эвелин было много чая.

— Спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало у него так, будто произносить его было редко, но без труда.

Сначала мы молчали. Снаружи бушевала буря, внутри горел огонь. Затем, словно сами собой, слова вырвались из нас.

Он рассказал мне о прошлой осени, когда мост смыло: "Двенадцать, кажется. Или тринадцать. Мы неделю снабжали дома на западной стороне трактором" — о крыше, которая рассказала ему больше историй, чем все люди под ней. Его голос не был шепотом, но он был глубоким, словно слова доносились из теплой комнаты, где он тщательно их обдумал.

Я рассказала о Нью-Йорке, о гуле города, о ночах, когда ты никогда не был по-настоящему один, но часто в компании неподходящего человека. О рукописях, которые приводили меня в ярость, потому что были слишком трусливыми, и о строчках, которые заставляли меня благоговейно молчать. Об Эвелин... только осторожно.

— У нас не было настоящих отношений, — сказала я, взглянув на камин. — У нас были скорее... пробелы. Письма, похожие на открытки. Я всегда была слишком занята, чтобы навестить ее.

Слова причинили тихую боль.

— А потом она просто... исчезла.

— Она была странной, — сказал Сойер через мгновение, которое можно было легко превратить в жизнь. — Но не суровой. Многие здесь путают это.

Я посмотрела на него.

— Ты её знал?

— Все её так или иначе знали.

Легкая улыбка.

— И некоторые знали лучше, чем хотели признать.

Что-то мелькнуло в его глазах — воспоминание, которое никак не хотело проявляться.

— Однажды она поймала меня у ручья, когда я был слишком мал, чтобы понимать, что такое течение. Она загнала меня обратно на сушу — и я всегда помню это.

Я кивнула. Образ совпадал с неразборчивым, ровным почерком на записке на холодильнике.

"Не бойся шёпота. Он старше тебя".

Внезапно это звучало уже не так жутко, а скорее так: Прислушайся.

— А как насчет. тебя? — спросил он, затем снова отвёл взгляд. — Почему ты редактор?

— Почему я редактор?

Я подтянула колени к себе и положила подбородок на них.

— Потому что слова для меня — это то же самое, что винты и дерево для тебя. Ты разбираешь вещи и собираешь их обратно, пока они не будут держаться. Я так делаю с книгам

Я провела пальцем по краю кружки, словно пытаясь найти пример.

— Если текст заедает, а диалог скрипит, как старая дверь… я смазываю его, регулирую, пока он не заработает. А когда он ломается, я его восстанавливаю.

Он откинулся назад, внимательно изучая меня, как будто я только что сказала что-то серьезное, а не просто о книгах.

— Кроме того, — усмехнулась я. — Я могу разрушать дома с помощью инструментов. Но в основном не словами.

— В основном, — повторил он

Дождь неуклонно усиливался. Внезапно снаружи раздался грохот — ветка или небольшое дерево сломались. Мы оба посмотрели на дверь, словно она могла дать ответ. Дом скрипел — стонал — но держался. Угли в камине погасли, и Сойер ловко запихнул полено, словно делал это всю жизнь. Наверное, так и есть.

— Скажи мне… — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — Ты тоже это слышишь?

Он поднял голову.

— Что?

— Шепот.

Я скрестила руки, словно сдерживая слова. — Всякий раз, когда становится тихо. Как… ну. Как будто кто-то пытается говорить сквозь стены.

Сойер посмотрел в огонь, а не на меня. Мышца на его щеке дернулась.

— Дома издают звуки. Особенно старые. Они дышат, работают. Если слишком долго прислушиваться, начинаешь думать, что они разговаривают с тобой.

— Звучит как очень практичное объяснение.

Я выдавила улыбку.

— Почти слишком практичное.

Теперь он смотрел на меня, и его взгляд был теплым, спокойным, но не легкомысленным.

— Если хочешь услышать, слышишь. Если нет... ты отгораживаешься от этого.

— А ты? — спросила я. — Просто отключаешься от этого?

Он ответил не сразу, а поправил дрова в камине, пока пламя снова не вспыхнуло.

— Я научился слышать только то, что мне нужно.

Это был не ответ. Или все-таки ответ?

Мы снова замолчали. Не потому, что разговор прервался, а потому, что он трансформировался во что-то другое. Огонь смягчил лица, буря — весь остальной мир, а пространство между нами стало единственным местом, за которое можно было держаться.

— Пейдж, — наконец произнес он, и мне понравилось, как он произнес мое имя — без граней, но весомо. Я подняла голову. Он сидел ближе, чем я предполагала; или я придвинулась ближе, не осознавая этого. Его колено легко, намеренно коснулось моей ноги, и все внутри меня перевернулось.

— Да? — мой голос затих, застряв где-то между камином и сердцем.

— Насчет дверей… — он замолчал, подбирая слова. — Я серьезно. Не потому, что хочу тебя напугать. А потому, что знаю, что здесь есть… кое-что.

— Я держу их запертыми, — прошептала я. — Изнутри.

Его взгляд задержался на моих губах на секунду дольше, чем нужно. Это была та секунда, когда — если бы ты не был постоянно в мыслях — ты бы просто сократил дистанцию. Я почувствовала запах дождя в его волосах, дыма на его коже, и под всем этим — тот запах, который я стала называть «Сойер».

Он наклонился вперед. Не сильно. Но достаточно, чтобы я могла сосчитать его ресницы. Достаточно, чтобы воздух между нами стал тяжелее — полным возможностей.

— Сойер, — сказала я, не зная, было ли это предупреждением или предложением.

Его глаза на мгновение закрылись, словно веки были тяжелыми от чего-то, о чем он не хотел говорить. Он остановился — вот так просто. Тепло осталось. Дистанция сохранилась. И вместе с ней — что-то вроде уважения, не отказ, а черта, проведенная, чтобы не разрушить то, что только формировалось.

— Не сегодня, — прошептал он так тихо, что, казалось, сам дождь прислушивался.

Я кивнула, хотя каждая часть меня хотела чего-то другого. Но в его голосе была мягкость, не допускающая сопротивления. Только нежное понимание — и это было более интимно, чем любой поспешный поцелуй.

— Хорошо. — прошептала я. И имела в виду: «Спасибо».

Он встал, схватил одеяло с пола, бросил его на диван и рухнул в него.

— Я останусь здесь. В любом случае, я проснусь, когда дождь прекратится.

Тонкая, кривая улыбка мелькнула на его губах.

— И если твой дом снова начнет… шептать, я услышу.

— Он не шепчет, — автоматически сказала я.

— Он разговаривает, — ответил он. — С кем захочет.

Я придвинула матрас ближе к камину и забралась под одеяло. Тепло проникало в мою кожу глубже, чем мог удержать огонь. Я почувствовала присутствие Сойера, не глядя на него, — и мне показалось, что впервые с момента моего приезда, Эмброуз Хаус скорее стал безопасным, а не пугающим.

— Спокойной ночи, Сойер, — сказала я в комнату.

— Спокойной ночи, Пейдж, — последовал ответ. То, как он на этот раз произнес мое имя, словно безмолвное обещание, запало мне в грудь и осталось там, даже когда я закрыла глаза.