Утром в доме пахло сырой древесиной и меня одолевала усталость, которую не смог развеять сон. Угли в камине были лишь красноватым, тлеющим воспоминанием, мой надувной матрас негодующе скрипел под моим весом, и где-то сквозь стены свистел сквозняк, словно дом репетировал свой следующий шепот.

Сойера больше не было на диване. Одеяло было аккуратно сложено. На журнальном столике стояла пустая чашка, влажный отпечаток на дереве выглядел как оставленная тень. Рядом лежала записка, написанная карандашом несколькими лаконичными словами:

"На крыше. Не взбирайся". —С

— Не взбирайся, — пробормотала я, садясь. — Как будто это когда-либо было в моем списке дел.

Я накинула кардиган и босиком пошла к концу веранды. Утренняя атмосфера тяжело осела среди елей. Дождь стих, но не исчез — словно тот, кто трижды обнимает тебя перед прощанием. На крыше я увидела движение, затем фигуру Сойера, лишь очертания. Его волосы были собраны в пучок, он двигался там так же естественно, как я здесь, внизу.

— Ты ещё жив? — спросила я.

— Зависит от того, есть ли у тебя кофе.

Его голос донесся с крыши, словно с небес.

Кофе был тем спасением, которое я могла предложить.

Я поставила старую кастрюлю на плиту — ту самую, в которой я последние несколько дней готовила лапшу, суп и весьма сомнительный омлет — и налила воды. Пока она закипала, я мысленно составляла список: лампочки, средство для мытья посуды, хлеб. Соль, чтобы отпугнуть демонов — я уже рассыпала запасы Эвелин на подоконниках, на всякий случай. И, по словам Сойера: колпак для дымохода, герметик, кровельный войлок, гвозди, перчатки. В моей голове это звучало как закадровый голос героини антиутопии: День седьмой в Холлоу Крик Запасы истощаются. Как и надежда.

Когда кофе, наконец, издал свой восхитительный запах, Сойер уже стоял в дверях На плечах у него была мокрая фланелевая рубашка, но на этот раз футболка под ней была сухой, а влажные пряди выбивались из узла в его волосах. Он выглядел лучше осенним утром.

— Временное решение держится, — сказал он, принимая чашку с благодарным кивком.

— Но мне нужно достать припасы самое позднее завтра.

— Завтра? — я подняла брови. — Я думала, ты из тех, кто действует мгновенно или вообще не действует.

— Значит сегодня.

Его взгляд скользнул по мне — кардиган в пятнах краски, спортивные штаны, волосы, что-то среднее между птичьим гнездом и результатом художественного проекта.

— Или у тебя другие планы?

Я проследила за его взглядом вниз. Спойлер: нет, это не выглядело как грандиозные планы.

— Конечно, — сухо ответила я. — Мой список дел полон. Пункт первый: не умереть, если дом решит меня убить.

Его ухмылка была широкой, кривой и опасно близкой к великолепной.

— Звучит как грандиозные планы. Тем не менее — в хозяйственный магазин? Мы купим все необходимое. И спросим, когда дадут электричество.

Мой внутренний комитет безопасности вскинул обе руки. Не ходи никуда с этим парнем. Ты его едва знаешь. Конечно, он спал рядом с тобой прошлой ночью — но это не значит, что он не может быть тем парнем, который слушает кантри и подпевает в машине.

— Договорились, — услышала я свой голос. — Но я не за рулём. Моя арендованная машина страдает от посттравматического стресса из-за всех этих ям. Ещё немного — и она отправится на реабилитацию.

— Тогда возьмём мой пикап. Я подъеду. Десять минут. Приготовься.

Моё сердце перевернулось от этих трёх слов — «готовься» — словно они были тайным кодом чего-то другого. Я закатила глаза, словно ругала себя.

— Это прозвучало почти как приглашение на свидание.

— Нет.

Он наполовину повернулся к двери.

— Скорее, как спасательная операция.

— Точно. Тогда надеюсь, твой пикап хотя бы оборудован для спасения.

— Мой пикап повидал больше, чем ты можешь себе представить.

Он открыл дверь.

— И он справляется с этими дорогами получше, чем твоя арендованная машина.

— Эй! Она чувствительна. Просто по-другому воспринимает ямы; она ведь из города.

Сойер покачал головой с улыбкой и вышел на мокрую утреннюю дорогу. Я смотрела, как он идёт по траве.

Десять минут, как он сказал. Значит, надо быстро почистить зубы, и, возможно, выбрать наряд, который не кричал бы о том, что слишком поздно для йоги и слишком рано для сна.

Когда снаружи раздался сигнал — глубокий, нетерпеливый, звук пикапа, пережившего суровую зиму, — я поняла, что десять минут пролетают незаметно, когда ты, как шестнадцатилетняя, начинаешь задумываться, что о тебе подумает сосед.

* * *

Когда я распахнула дверь, от его пикапа пахло смолой, старой кожей — и жизнью, далекой от офисов и больших городов. Я забралась на пассажирское сиденье, бросила сумку в пространство для ног и заставила себя не делать слишком глубоких вдохов.

Не будь смешной, Пейдж. Это всего лишь машина. И всего лишь парень. Который выглядел так, словно был создан именно для этой обстановки — лес, дождь, буря. И, черт возьми, может быть, немного и для меня тоже. Но неважно.

— Ух ты. Я могла бы поклясться, что ты из тех, у кого в багажнике припрятан труп.

Я указала на аккуратно свернутые ремни и перчатки, спрятанные в центральной консоли.

— Когда едешь по этим дорогам, быстро понимаешь, что всё, что скользит, в конце концов полетит.

Он завел двигатель, который зарычал, как дикое животное.

— А всё, что летит, причиняет боль.

Мы тряслись по подъездной дорожке, а затем по лесной дороге. Сломанные ветки, поврежденные бурей, лежали поперек дороги. В какой-то момент половина дерева перегородила дорогу, и Сойер объехал ее так спокойно, словно делал это тысячу раз до этого. Между елями висел туман, словно забытое белье, и я заметила, как мои пальцы вцепились в край сиденья. Не из-за дороги. Из-за него — и из-за того, как салон, казалось, уменьшался с каждой милей.

— Ты вообще спал прошлой ночью? — спросила я, не отрывая глаз от дороги... смотря куда угодно, только не на него.

— Достаточно.

Его голос был простым, почти непринужденным.

Я фыркнула.

— Похоже на ноль часов.

Он лишь слегка усмехнулся.

— Кто-то должен был следить за тобой, чтобы тебя не съел дымоход.

— Понятно.

Я повернула голову к нему.

— Значит, сон переоценивают, когда вместо него можно взять на себя роль сторожевого пса?

— Если придется.

Он пожал плечами, которые в пикапе казались еще шире.

— Здесь просто заботятся друг о друге.

— Разве это не синдром спасателя?

Я легонько толкнула его плечом.

— В Нью-Йорке, наверное, для этого создали бы группу поддержки.

— Синдром спасателя, — повторил он, и теперь в его голосе звучала ухмылка. — В твоем случае даже это звучит как комплимент.

— Это потому, что ты спасал мою крышу прошлой ночью. И мой пол. И меня от трех нервных срывов.

— Только трех?

— Остальные пять я приберегла на потом.

Я подняла подбородок, притворяясь гордой. — В конце концов, нужно планировать на долгосрочную перспективу.

Его смех был мрачным, тихим и вибрировал в груди. Он разносился по узкому салону и остановился где-то между моими ребрами.

* * *

Холлоу-Крик бодрствовал, но был подавлен. Перед закусочной стоял пикап энергетической компании. Двое мужчин в неоновых жилетах пили из термосов и смотрели вверх. На кабель, развевающийся на ветру, как флаг. На главной улице магазины были открыты, двери приоткрыты, свет выключен.

Картонная вывеска возле продуктового магазина гласила:

Отключение электроэнергии — только наличные.

Я прищурилась. Наличные. Конечно. Добро пожаловать в каменный век.

— У меня есть наличные, — сказал Сойер, словно прочитав мои мысли. — Хочешь сначала сходить в энергетическую компанию?

— Я хочу блинчики, — я указала на закусочную. — Но я возьму то, что смогу.

Он припарковался на обочине дороги, прямо напротив хозяйственного магазина. Когда мы вышли из машины, вчерашний пёс — самое упрямое существо на свете — неторопливо перебежал пешеходный переход, ничуть не сомневаясь, что за ним кто-то наблюдает. Я отступила на шаг назад.

— Доброе утро, шериф, — сухо сказал Сойер, и я покачал головой, смеясь. Собака с достоинством проигнорировала нас.

— Сначала хозяйственный магазин, потом закусочная, потом электрики, — приказала я, хотя никто не давал мне на это полномочий.

— Да, мэм, — ответил он с притворной серьезностью, и я не могла удержаться от улыбки.

В хозяйственном магазине пахло металлом, маслом и той самой пылью, которая бывает только там, где используется дерево. Полки были заставлены бесконечными рядами петель, гвоздей и шурупов — словно кондитерская для любителей инструментов. Я невольно подумала о Кристиане Грее, покупающем в хозяйственном магазине кабельные стяжки. Моя жизнь явно была версией с ограниченным бюджетом: ни миллиардера, ни пентхауса, только я, ветхий дом и мой сосед с ящиком инструментов.

По крайней мере, сосед был таким же привлекательным, как мистер Грей — если не более. И вместо кабельных стяжек он хотя бы покупал вещи, которые действительно чинили. Я следовала за Сойером, когда он ходил по рядам с уверенностью человека, который мог найти половину товаров вслепую. Казалось, в голове крутился контрольный список: колпак для дымохода, герметик, кровельный войлок, гвозди с резиновыми шайбами. Даже не глядя.

Затем он положил в корзину налобный фонарь.

— Чтобы мне снова не пришлось карабкаться по твоей лестнице на чердак с фонариком во рту.

Я подняла брови.

— О, как жаль. Это был мой любимый момент. Что-то вроде Бэтмена, только без супергеройского приземления.

Он коротко покачал головой, но улыбка мелькнула на его лице.

— Забавно. Для тебя. А для меня почти как визит к стоматологу.

— Видите ли, — сказала я, — и всё же это выглядело так, будто ты тренировался.

Он потянулся к ближайшей полке и протянул пару рабочих перчаток. Кожаные, бежевые, определенно не из категории модной одежды.

— Это для тебя.

Я моргнула.

— Потому что бежевый так хорошо сочетается с моим цветом лица?

Его взгляд скользнул по моим пальцам, которые крепко сжимали тележку.

— Потому что не стоит портить руки. В конце концов, они — твои инструменты.

Инструменты? Мои руки. Я была редактором, а не пианисткой — и все же, по его словам, эти пальцы звучали так, будто эти пальцы — национальное достояние.

— Инструменты, да? — я попыталась рассмеяться, но смех прозвучал слишком небрежно, чтобы быть искренним.

— Звучит так, будто ты собираешься писать стихи о моих пальцах.

— Нет.

Сухо, как всегда. Он положил перчатки в тележку, будто разговор был окончен.

— Но они тебе нужны. Потому что они исправляют слова, Пейдж. А слова живут дольше, чем всё, что я когда-либо мог бы построить.

О, умоляю. Кто такое говорит, кроме как в любовном романе? Я фыркнула, чтобы он не услышал, как бешено бьётся моё сердце. — Звучит подозрительно похоже на комплимент.

Уголки его рта едва заметно дёрнулись, но достаточно долго, чтобы я это заметила.

— Может быть. Воспринимай это так.

На кассе женщина подняла голову. Каштановые волосы были собраны в растрёпанный хвост, на табличке было написано «Ди». Её взгляд был острым, как рулетка, слишком быстро сворачивающаяся.

И её выражение лица ясно говорило: я знаю, кто ты.

— Доброе утро, — сказала она. — Материалы для дома Эмброуз?

— Для крыши, — сказал Сойер. — Северный фронтон.

— Ммм.

Её взгляд скользнул ко мне.

— Ты племянница?

— Я Пейдж, — вежливо ответила я, а затем, увидев её скучающее выражение лица, с покорностью добавила:

— И да, я племянница.

— Ммм... Пейдж, — повторила она, словно проверяя, подходит ли это имя для Холлоу-Крик. — Твоя тётя часто покупала здесь товары. В кредит. Когда снова начала верить в это.

У неё слегка дёрнулся уголок рта.

— Большинство людей так делают. Покупают в кредит, я имею в виду. Не верь в это.

— Во что не верить? — спросила я, хотя меня с детства учили: не задавай прямых вопросов, если не готова получить десять полуответов.

— В то, что Эмброуз можно приручить.

Ди набирала цифры на кассе.

— Многие пытались. Некоторые больше, чем другие.

— Это всего лишь дом, — спокойно сказал Сойер.

— И это говорит человек, который не спускает с него глаз.

Взгляд Ди не был насмешливым, но в нём чувствовался жизненный опыт.

— В любом случае... когда отключают электричество, наличные — единственный выход.

— Запиши на мой счёт.

Я открыла рот — чтобы выразить протест, сделать жест, что угодно, — но он лишь взглянул на меня, взглядом, который говорил: «Позже». Я кивнула, пытаясь найти выражение, означающее «спасибо».

— Она ведь не всё делала сама... правда? — внезапно спросила Ди, её тон стал мягче, почти осторожным. — Её тётя. В конце концов.

— Не знаю, — честно ответила я. — Я не знала её... хорошо.

— Некоторые люди не знают кого-то хорошо, но при этом знают всё.

Пальцы Ди легли на кассовый ящик.

— Просто говорю.

— Ди, — сказал Сойер, и в этом одном слове звучало молчаливое предупреждение. Она подняла брови, как будто ничего не сказала — и в то же время сказала всё.