Мы вошли в гостиную — ту самую, вокруг которой я ходила кругами с самого приезда. Эвелин при жизни называла её гостиной, но для меня она была слишком большой, тёмной, слишком впечатляющей, чтобы использовать её просто так. Плотные шторы не пропускали дневной свет, ковёр лежал так, словно за десятилетия наслушался слишком много историй, а в углу стояли старые напольные часы, которые обиженно остановились. Как только мы подошли, они издали какой-то звук, а затем снова замолчали, словно проверяя нас.

— Если они всё ещё работают… — сказала я.

— Возможно, — сказал Сойер, положив руку на ободок. — Иногда этим вещам просто нужен толчок.

Он так и сделал. Началось тяжёлое тиканье, словно что-то набралось смелости продолжать. Я смотрела на него так, словно он только что снял очень старое заклинание — или разрушил проклятие?

— Что? — спросил он, сузив губы, словно балансируя между смехом и хмурым выражением лица.

— Ничего.

Я пожала плечами, слишком быстро.

— Просто… в этом-то и проблема. Ты что-то слегка подталкиваешь, и оно снова начинает работать. Дома. Часы. Я.

Он напрягся.

— Пейдж. Я прикасаюсь к тебе не для того, чтобы тебя исправить.

Его голос был мрачным, простым, без прикрас.

— Я делаю это, потому что хочу прикоснуться к тебе.

Я кивнула, потому что говорить было невозможно. Моё тело было занято тем, чтобы не растаять.

Мы проверили оконные рамы, заглянули в щели, нашли: пыль, мёртвых пауков, заколку для волос, которую я ненадолго подержала в руках, словно это был фрагмент Эвелин, и за старым пуфиком записку, хорошо спрятанную под пылью. Я сдула её. Записка от Эвелин.

Если хочешь, чтобы дом тебя полюбил, слушай, ничего не спрашивая. Говори «пожалуйста». Говори «спасибо».

— Звучит не как инструкция, — пробормотала я. — Скорее как… одиночество.

Сойер окинул взглядом строки.

— Или как кто-то, кто знал, что если долго быть одному, то в конце концов начинаешь говорить со стенами. И иногда они отвечают.

* * *

Мы вышли на улицу. Дождь прекратился, но капли всё ещё прилипали ко всему, словно слишком ленивые, чтобы закончить начатое. Крыльцо блестело. На третьей доске справа снова выскочил гвоздь, как всегда, и я по привычке обошла его.

— Сарай? — спросила я.

— Сарай, — сказал он. — Если уж быть дотошными.

Мы прошли небольшое расстояние через двор. Мокрая трава прилипала к моим лодыжкам. Словно холодные поцелуи, которые длились слишком долго. Сарай был на месте, как всегда: тёмный и зловещий. Дверь сопротивлялась, словно хотела сначала проверить, рады ли нам. Сойер всё равно толкнул её, и скрип был похож на протест сарая. Внутри пахло землёй, старыми плащами и краской, которая уже дважды отслужила свой век.

— Ах, — сказала я. — Место, где пауки захватывают мир.

— И они явно собирают свои войска, — сухо ответил Сойер. Он поднял фонарик, луч которого мерцал, словно он сам испугался, и направил его на потолок. Прямо над нами паутина растянулась, словно небольшой столичный город, и паук неторопливо спускался вниз — ровно на ту высоту, которую я назвала слишком близкой.

— О нет, — пробормотала я, делая незаметный шаг позади него, настолько незаметный, что, наверное, каждый паук это заметил.

Фонарик замигал, и я автоматически начала мысленно перечислять:

Паутина на потолке — есть. Дизайнерская работа, вероятно, передающаяся из поколения в поколение.

Крысиный помёт на полу — есть. Очень декоративно. Почти как конфетти, только без вечеринки.

Дыра в задней стене — есть. Со встроенным свистящим звуком, бесплатный саундтрек к кошмару.

Ритмично стучащая доска о балку — есть. Кому нужен метроном, когда у тебя дом с привидениями?

И, конечно же: топор, всё ещё воткнутый в бревно. Есть. Комплект для фильма ужасов в сборе. Не хватало только убийцы в маске — но, может, он просто был в отпуске.

— Завтра я починю доску и заделаю дыру, — наконец сказал Сойер, как будто это был просто предмет мебели из ИКЕА, а не сарай.

— Может, я напишу письмо: Уважаемое Правительство Пауков, прошу вас переселить ваших народ в другое место. Сарай больше не вариант, — ответила я, крепко сжимая руки в карманах, чтобы они не трепетали от волнения.

Он тихо фыркнул, уголок его рта дернулся.

— Похоже на мирные переговоры. Посмотрим, подпишут ли они.

* * *

Когда мы шли обратно, тучи наконец-то рассеялись. Лунный свет падал на Эмброуз, как будто кто-то включил прожектор на сцене. Старые стены блестели серебром, тени цеплялись за крыльцо, а окна отражали свет, словно внимательные глаза, пристально разглядывающие нас. Дом больше не казался ни врагом, ни союзником — скорее, тем, кто решил остаться, независимо от моего решения.

— Итак, — сказал Сойер, когда мы стояли в коридоре, положив фонарь на консоль. — Непрочная проводка, еноты, крысы, ветер. Сарай, в котором находится собственный микромир. И часы, которые продолжают тикать, если их попросить.

— Плюс, — сказала я, — камин, который любит притворяться, что он дышит.

— И плюс, — сказал он, — племянница, которая любит притворяться, что она не храбрая.

Я вдохнула, медленно, равномерно, как будто храбрость можно было втянуть в себя вместе с воздухом. Страх внутри меня все еще был — вероятно, ему всегда найдется место в этом теле, — но у него вдруг появились соседи: Факты. Звуки с объяснениями. Вещи, которые можно было прикрутить.

— Разве я не говорил тебе… — Сойер прислонился к дверному проему гостиной, — …Что призраков не существует?

— Говорил. Просто ты сам не всегда был в этом уверен, — поправила я. — И в конце концов… я все еще боялась. Но не из-за дома.

Я огляделась: лампа в коридоре, изо всех сил пытающаяся рассеять темноту; часы в гостиной, невозмутимо тикающие; камин, все еще пахнущий тлеющими углями.

— Бояться призраков было проще, чем признать, что на самом деле я боюсь другого.

— Чего? — его голос был спокойным, ненавязчивым. Он просто хотел узнать, как это прозвучит, когда я сама это скажу.

— Боюсь… — я искала слова. — Остаться. Уйти. Принять неправильное решение. Нового начала, с которым я могу не справиться. Ощущения, что я не заслуживаю всего этого. Себя — когда никто не смотрит.

Он кивнул. Один раз. Два раза. Такой кивок, который не означает «я знаю», а означает «я понимаю». Самый лучший кивок.

— Настоящей тревогой… — спокойно сказал он. — Был твой страх попробовать что-то новое.

Как будто кто-то нажал кнопку перезагрузки. Меня разлило тепло — не смущающее, не угнетающее, а искреннее, словно термостат наконец-то переключился с дискомфорта на терпимое состояние. Всплыли образы: Нью-Йорк, коробки с едой на вынос, рукописи, пометки на полях которых говорили обо мне больше, чем сами тексты. Вторгся почерк Эвелин:

Говори «пожалуйста». Говори «спасибо».

И Эмброуз, который уже несколько дней изводил меня своими скрипучими истинами. Может быть, я была готова наконец прислушаться.

— Ты чертовски хороший наблюдатель, — сказала я, и моя улыбка появилась без разрешения.

— А ты…

Он на мгновение задумался, что было для него редкостью. Затем он обвёл взглядом комнату, словно находя нужное слово среди мебели.

— Причина, по которой я вообще здесь.

Это не было банальностью. Это не была та самая фраза на тему заката, вышитая на подушке. Что-то простое, и именно поэтому — опасное. Я поняла, что плачу — не сильно, просто ресницы намокли.

— Сойер, — произнесла я, просто его имя, которое показалось мне сладким на вкус. Он подошел ближе, так близко, что запах дождя в его волосах и дыма на его коже прочно засел у меня в голове.

— Пейдж, — сказал он, и когда он положил руку мне на щеку, ничего волшебного не произошло. Всё просто казалось правильным.

— Я влюбился в тебя.

Он не бросил это как гром среди ясного неба. Это было скорее похоже на инструмент, идеально вписавшийся в уже существующую картину.

— Я не знаю, когда это началось. Может быть, с нашей первой чашки кофе. Может, когда ты обвинила меня в чрезмерной опеке, а я всё равно остался. Возможно, когда ты не позволила сплетням из маленького городка повлиять на тебя.

Я одновременно рассмеялась и зарыдала. Звук, который я обычно слышала только в романах, которые, как мне казалось, мне не нравились.

— Ты с ума сошёл.

— Нет.

Он погладил мою щеку большим пальцем, словно пытаясь стереть то, чего не было.

— Наконец-то я говорю правду. Я не буду обещать тебе, что здесь больше ничего не будет скрипеть. Не буду обещать, что город не будет сплетничать. Но я обещаю, что останусь, если ты захочешь. С шурупами. С домашним хлебом. Со всем.

Я положила руку на его, почувствовала его тепло, его труд. Я почувствовала, что могу быть дома с ним, даже если мир за окном выглядел как строительная площадка.

— Я тоже в тебя влюбилась, — сказала я. Это была новая и одновременно знакомая фраза.

— И, возможно... в этот дом тоже.

Сойер выдохнул, как будто ждал этого весь вечер.

— Тогда ни у кого из нас больше нет оправданий.

Его улыбка была маленькой, кривой, но такой теплой, что у меня подкосились колени.

Я позволила своему взгляду блуждать вокруг Эмброуз. По половицам, на которых все еще виднелись следы чужих шагов. По занавескам, которые едва шевелились, хотя ветер не дул. Сквозь мой дом.