Я уже собиралась снова зажечь свечи, когда надо мной раздался треск — не обычный скрип дерева, а что-то похожее на шаги. Тяжёлые. Затем глухой удар в стропилах, словно кто-то тащил чемодан по полу.

— Проклятье.

Я сжала губы.

Входная дверь снова открылась. Сойер стоял на месте, как будто и не уходил.

— Ты слышала?

Я кивнула, не в силах солгать и сказать «нет». Его взгляд скользнул вверх по лестнице, затем вернулся ко мне.

— Вот почему не стоит ничего подписывать договор раньше времени. Дом ещё не показал тебе всего.

— О, отлично, — пробормотала я. — Небольшая демонстрация перед подписанием контракта.

Он вошёл и закрыл за собой дверь.

— Если ты хочешь принять решение, Пейдж, нам нужна вся информация. Мы проверим весь дом. Каждую комнату. Каждую трещину. Пока не узнаем, просто ли это смещение древесины или что-то ещё.

Моё сердце колотилось так сильно, что даже гром за окном казался тише.

— А если это что-то ещё?

— Тогда мы это выясним, — просто сказал он. — Вместе.

Дом заскрипел, словно ожидал именно этого.

* * *

Мы поднялись наверх. В то место, где я почти спала первую ночь — прежде чем трусливо спряталась на надувном матрасе в гостиной. В коридоре пахло пылью и холодным бельем, вещами, которые висят целую вечность, но так и не высыхают. Светильник над лестницей был из матового стекла с бахромой, которая слегка покачивалась на сквозняке, словно шепча нам: «Я был здесь раньше вас».

— Я не открывала эту дверь с первой ночи здесь, — призналась я, указывая на спальню. Тогда я набралась смелости и приоткрыла её — ровно настолько, чтобы увидеть кровать, смотрящую на меня из темноты, которая выглядела так, будто на ней всё ещё кто-то лежит. Дрожь, пробежавшая по моей спине в тот день, длилась несколько дней. Я отпускала ручку, словно она горела огнём, и дверь снова щёлкала, закрываясь. С тех пор она оставалась закрытой.

— Хорошо, начнём отсюда.

Сойер положил руку на ручку и нажал. С скрипом дверь открылась, и луч его фонарика осветил комнату.

В спальне пахло старой тканью и пылью, которая никак не выветривалась, как бы часто её ни проветривали. Кровать была аккуратно застелена; бледно-голубое покрывало выглядело так, будто его взяли из старой рекламы кондиционера для белья. На комоде стоял набор кистей Эвелин, серебристый, потускневший, но такой заметный, словно ожидающий следующей руки. Мой взгляд задержался на стене за кроватью. Темные пятна от воды тянулись вверх причудливыми узорами, словно карты, которые уже никто не мог расшифровать. При ближайшем рассмотрении края, казалось, плавно, лениво блуждали, словно рассказывая свою историю.

— Вот.

Голос Сойера вывел меня из задумчивости. Он опустился на колени, направив фонарь в щель между каркасом кровати и стеной. В поле зрения появилось что-то металлическое. Старая, полуразорванная проволока висела там, словно забытая гирлянда. Он осторожно потянул за нее, и дерево в углублении тут же отреагировало глухим стоном. В то же время поток воздуха в комнате изменился, и покрывало слегка приподнялось, почти незаметно, словно невидимая рука скользнула под ним.

— Шум?

Мой голос звучал ровнее, чем мне хотелось.

— Оторванный провод.

Сойер постучал по нему пальцем. Мягкий звон, металлический, почти насмешливый. — Когда ветер дует сквозь стены, он шевелится. Звучит как…

Он поднял на меня взгляд, и наши взгляды встретились.

— …Как шаги.

Я сжала губы. Какая-то часть меня противилась тому, что все так просто. Большая часть вздохнула с облегчением, как будто кто-то снял напряжение с моих нервов.

Вторая комната на самом деле была просто временной кладовой, которую никто так и не разобрал. Коробки, книги, две стопки журналов с заголовками вроде «Дом и сад» и «Эзотерика для современной женщины». Блокнот лежал на коробке. Почерк Эвелин, косой и решительный:

Некоторые двери открываются сами по себе. Не силой — терпением.

— Похоже, это снова квест «Особняк призраков», — пробормотала я, слегка толкнув одну из коробок носком ботинка. Пыль поднялась мелким облаком и защекотала мне нос. Я закашлялась и поморщилась.

Сойер взял записку из моей руки, и я отпустила её, хотя внутри меня всё кричало: «Успокойся, Голлум».

— Или для того, кто знал, что всё можно услышать дважды, — сказал он. — Один раз как есть. Один раз, как ты захочешь в это поверить.

Мы подождали, что скажет дом. Он заскрипел. Нейтрально. Я решила, что это знак согласия.

— Чердак? — спросил он.

— Мне нравится, как ты добавил самые яркие моменты довольно рано, — сказала я, делая вид, что у меня не подкосились колени при одном только упоминании чердака. Но я последовала за ним, потому что альтернативой было трусливо продать дом.

Он дернул за шнур люка. Лестница сложилась, и вместе с ней появился воздух, пахнущий пылью и чем-то сладким, что я до сих пор не могла определить. Я на мгновение подумала о сахарной вате, но отбросила эту мысль. Потом подумала о дохлых мышах, но тут же отбросила и это, потому что не хотела умирать.

Сойер поднялся первым, и я последовала за ним. Чердак изо всех сил старался соответствовать той роли, которую ему отводили последние сто лет: темные балки, бесконечный запас паутины, сундук, который гарантированно был проклят, и ветер, поющий в трещинах.

Затем послышался шорох. Не просто легкий. Сильный. Словно бумага, у которой выросли ноги.

— О Боже, — прошептала я, прячась за широкими плечами Сойера.

Сойер поднял лампу. В отражении появились два глаза-бусинки. За сундуком проскользнуло серое существо, явно переоценившее свои силы. Затем появилось второе. Его лапа коротко постучала по дереву, словно говоря: «Мы здесь живём, в следующий раз стучитесь».

— Еноты, — сухо заметил Сойер.

— Конечно. Мои личные полтергейсты с закрученными хвостами.

В ответ раздался писк, который в тесном пространстве чердака опасно напоминал демонический смех. У меня по коже пробежали мурашки, и одновременно возникло желание выставить им счет за аренду. В Нью-Йорке этот чердак сдавали бы в аренду как очаровательную студию в винтажном стиле — за сумму, превышающую мой заработок. Здесь же это просто заноза в заднице.

— Значит, никаких призраков, передвигающих мебель, — пробормотала я. — Просто мусор, который они собирают.

Сойер посветил фонарем на целую сокровищницу енотов: обрывки бумаги, древний бейсбольный мяч и остатки того, что когда-то могло быть одеялом.

— Они умнее, чем ты думаешь.

— Знаю, — сказала я. — Я из Нью-Йорка. Однажды я видел, как один украл пиццу из печи в "Папе Тони". Во время работы. Мне понадобилось три недели, чтобы прийти в себя после этого зрелища.

Улыбка Сойера, казалось, осветила всю комнату.

— Тогда ты знаешь, что не стоит их недооценивать.

Он указал на место на крыши, где черепица была скошена.

— Вот откуда они проникают. Я закрою отверстие решеткой. А потом выселю этих маленьких кочевников, снимающих жилье. Сегодня придется их потерпеть.

Я глубоко вздохнула, заставила пальцы наконец отпустить красную ручку и снова посмотрела в тень. Еноты снова попрятались где-то за коробками и прочими вещами. Я на мгновение замерла, прислушиваясь к шороху, который больше походил на обычную жизнь, чем на привидение. Затем я медленно выдохнула сквозь зубы. Достаточно приключений для чердака.

Когда я спускалась, сломалась ступенька. Я тихо выругалась, поскользнувшись, и Сойер меня так быстро, что у меня возникло странное ощущение в животе.

— Подвал? — спросил он, когда мои ноги снова уверенно ступили на паркет в коридоре.

— Если это вызов: поздравляю, ты уже победил.

Я попыталась улыбнуться. Получилось… немного.

Мы спустились на первый этаж и направились прямо к двери в подвал. Луч фонарика прорезал темноту узкими полосами. Здесь было прохладно, затхло, а издалека доносилось тихое капанье воды. На полпути вниз по лестнице Сойер молча протянул мне перчатки. Я надела их. Они пахли кожей и… им. Не зацикливайся на этом, Пейдж.

Внизу стоял старый котел. Трубы местами были обмотаны скотчем, и я готова была поклясться, что они вздыхали. Скрежет заставил меня вздрогнуть. Негромко, но у меня пошли мурашки по коже. Словно кто-то царапал на стене надпись: «Я здесь».

— Пожалуйста, скажи, что это тоже был провод, — прошептала я.

Сойер поднял фонарик, один раз обвел им вокруг. Два маленьких глаза замерцали… совсем не сверхъестественные… очень живые. Затем тонкий хвостик, который исчез, как и смелость в моей груди.

— Крысы, — заметил он. — Вот почему я хотел, чтобы ты держала дверь запертой.

Я кивнула, испытывая поражение и облегчение одновременно.

— Значит, никаких... демонов.

— Нет.

Он снова прислушался к тишине.

— Просто грызуны на бетоне. Ночью звучит хуже, чем есть на самом деле. Завтра я принесу ловушки… гуманные, — добавил он, потому что на моем лице на мгновение отразился ужас.

— Спасибо, — сказала я, и это означало примерно следующее: Спасибо за ловушки, за перчатки, спасибо, что вернулся, что не смеешься, когда я притворяюсь, что мне не страшно.

Мы поднялись обратно, и когда дверь подвала со щелчком закрылась, показалось, что страх медленно покинул меня.

— Первый этаж? — спросил Сойер, и я инстинктивно перевела взгляд на камин в гостиной. В ответ он издал свой собственный свист — звон камня, металла и ветра.

— Там.

Сойер подошел к каминной полке, провел фонарем по краю и указал на место, где уплотнение выглядело так, будто стерлось много лет назад и теперь там только для вида.

— Крышка сверху немного болтается. Когда ветер дует в нужном направлении, можно почувствовать сквозняк. Звучит так, будто кто-то дышит.

— А что, если это действительно кто-то? — спросило мое затаенное суеверие, от которого я никак не могла избавиться.

— Тогда у него очень плохие легкие, — пробормотал Сойер. Я рассмеялась, желая, чтобы мое тело вспомнило, что такое норма.

В кабинете пахло бумагой и легким оттенком старых духов — словно воспоминание из черно-белой эпохи. Записки Эвелин всё ещё были там, в том же виде, в каком я их оставила: пронумерованные листки бумаги, заголовки, которые я никак не могла определить, быть ли они дневником или исследовательским отчётом.

«Сплетни отвлекают людей от работы», — прочитала я. «Занятым люди нет до вас дела». Я положила листок рядом с газетной вырезкой, в которой кто-то десять лет назад утверждал, что в Эмброуз поют по ночам. Редакционная заметка под ней содержала лишь один вопрос: кто?

— Она сама распространяла эти слухи, — пробормотала я, всё ещё держа палец на записках Эвелин.

Сойер взял у меня листок, прочитал неразборчивый почерк, а затем посмотрел на меня.

— Иногда выдуманная история помогает выжить больше, чем правда.

Никаких объяснений, никакой лекции. Просто фраза, которая нашла во мне отклик.

— Или она просто не хотела, чтобы её игнорировали, — ответила я. — Когда ничто не преследует, остаётся только тишина. А тишина громче всего на свете.

Мы какое-то время молчали. Я чувствовала его присутствие, безмолвную тяжесть рядом, которая давала мне больше поддержки, чем любой предмет мебели в этом доме.

Я глубоко вздохнула, разгладила листок бумаги и положила его обратно в стопку.

— Продолжим? — наконец спросила я.