Последующие дни казались наполовину вырванными страницами: содержание еще можно было угадать, но самая важная часть отсутствовала. Сойер так и не появился. Он... присутствовал заочно. По утрам я находила свежие бревна, которые никто, кроме широкоплечего мужчины, не смог бы сюда притащить. Однажды у двери на крыльцо стоял термос с надписью «Горячо. Будь осторожна». Внутри был лучший тыквенный суп, который я когда-либо ела. На северном фронтоне блестел новый металлический воротник, словно дом за одну ночь решил поверить в будущее. И все же я его почти не видела. Пикап медленно подъезжал к дому поздним вечером, а затем снова выезжал. Шаги по гравию, которые мгновенно удалялись, как только я открывала дверь.

Я говорила себе, что это хорошо. Расстояние. Воздух. Трезвость. Мой внутренний редактор внимательно изучил мою самооценку и сурово кивнул. Мой внутренний... все остальное, написанное красной ручкой... пропало в левом верхнем углу.

Работай, Пейдж. Ты здесь ради дома. Не ради мужчин, которые бояться будущего. Я позвонила Кроуфорду. Разговор был настолько гладким, что можно было поскользнуться.

— Конечно, мисс Эмброуз. Объявление, фотографии, подчеркните достоинства, уважение к характеру.

Он так часто использовал слово «характер», что я заподозрила, что он имел в виду: улыбайтесь, закрывая глаза на недостатки. Мы договорились о встрече — ближе к концу недели, если позволит погода. Я повесила трубку, чувствуя себя одновременно независимой и контролируемой, как будто кто-то уже расставил фигуры на доске.

Дни стали серыми, потом темнее. Лес сгорбился. На третий день я проснулась раньше будильника, потому что дом дышал. Это был не шёпот, не стон. Скорее, долгий, общий выдох, как будто мы оба пришли к одному и тому же выводу: будет ещё одна буря.

Я обустроила своё рабочее место в бывшем кабинете Эвелин — комнате, пахнущей бумагой, грифелем карандашей и пылью вещей, которые никому больше не нужны, но и некому было считать их ненужными.

Стол был старым, стул — слишком низким, поэтому я положила две подушки на него. Ноутбук. Блокнот. Ручки. Я открыла папку, которая мучила меня несколько дней, потому что срок сдачи истек.

Я подчёркивала отрывки, сокращала диалоги, укорачивала ту часть, где главный герой трижды подряд произносит «детка» — один раз это смелость, два раза — стилистический прием, три раза — крик о помощи. Потом я застряла на предложении, которое должно было мне понравиться, но звучало неправильно:

Она знала, что находится в безопасности, потому что кто-то видел ее — не сквозь нее, а внутренний мир.

Я смотрела на слово «безопасность», пока оно не растворилось. Это было обманчивое чувство. Оно таилось в жестах, в термосе у двери, в дровах. Но, решила я, для обеспечения безопасности нужны другие доказательства, помимо силуэта под дождем.

Буря началась около полудня, как всегда, вежливо. Стук в окна, шорох в сосновых ветвях. Я заварила чай, поставила его обратно на полку и усмехнулась, увидев этикетку на банке:

Собственная смесь Эвелин — просыпаюсь без причины.

Первый глоток был со вкусом мяты и чего-то горького, что я не могла определить. Возможно, трудовая этика.

Мне хотелось вернуться к работе. Я так и делал в течение пяти минут. Затем мой взгляд поплыл. Словно у стен был магнитный северный полюс, а мой взгляд — капризная стрелка компаса. На полке позади меня лежали папки: неприметные коричневые, исписанные крупным почерком моей тети.

Э — Эмброуз, П — Почта, С — Сплетни.

Сплетни.

Мой внутренний редактор сказал: Оставь это. Племянница во мне уже обхватила папку пальцами и потянула.

Внутри лежала археологическая груда обрывков бумаги: газетные вырезки, заметки на линованных листах, карты окрестностей с цветными пометками. На одном блокноте, подчеркнутом, было написано:

У дома одно ухо. Иногда два.

Рядом, поменьше:

Или это просто трубы, Эвелин, успокойся.

Стрелка, дата, 3:12 утра, и у меня сжался желудок, словно я почувствовала воспоминание, которого у меня не было.

Я отодвинула папку в сторону, открыла вторую «Наблюдения — Коридор/Лестница».

Под скобками были страницы, которые при желании можно было назвать дневником, а при желании — полевым исследованием.

"Коридор холоднее, чем гостиная", — гласила надпись.

Ступенька 7 лестницы всегда скрипит, ступенька 8 — только когда кто-то незнакомый.

Сегодня пахнет лилиями, хотя в доме их нет.

— 19:06... Голоса как радиопомехи.

Я фыркнула. Радиопомехи — кто так пишет? Я. Я так писала. Мне казалось, будто кто-то унаследовал мои привычки ещё до того, как я их выработала.

Дождь усилился. Порыв ветра прижал ветки к стеклу, словно извиняясь. Заслонка в камине загремела, хотя я была уверена, что закрыла её. Я встала и пошла проверить. Закрыта. Грохот продолжался.

— Типично, — пробормотала я. — Дом как драматург: всегда с фоновым шумом.

Вернувшись к своему столу, я открыла конверт, который ранее проигнорировала, потому что он был ужасен: розовый картон, золотистые блестки. Hollow Creek Gazette — Письма и отзывы

Внутри было больше копий, как в консоли в коридоре. Аккуратно напечатанные и с комментариями Эвелин. Один читатель пожаловался на «невыносимую театральную драму вокруг Эмброуз». Эвелин написала рядом:

Дорогой читатель, если вас беспокоит театр, просто сидите дома.

Ещё один комментарий касался «исправления» статьи о якобы появившихся огнях в чердачном окне. Комментарий Эвелин:

У правды много источников света. Некоторые из них — старые электрические провода.

Мой телефон завибрировал. Сообщение с неизвестного номера:

Неизвестный

Это Кроуфорд.

Завтра в 16:00, чтобы посмотреть фотографии?

Я смотрела на эти слова, как будто у них был второй смысл, который я просто сейчас не понимала. Четверг. Завтра. День, чтобы немного усмирить хаос, убрать паутину с потолка и притвориться, что у меня всё в порядке.

Я напечатала в ответ:

Пейдж

Конечно.

Посмотрела на точку. Удалила её. Это показалось слишком дружелюбным, слишком похожим на «Хотите кофе?». Добавила восклицательный знак. Удалила и его. Восклицательный знак звучал отчаянно.

В конце концов, осталось только:

Пейдж

Норм

Одно слово, голое и неполное. Я нажала «отправить» и тут же почувствовала, будто потеряла приз за грамматику.

Редактор во мне закатил глаза. Племянница во мне прошептала: «Да какая разница». А девушка внутри меня подумала: «Завтра. У меня есть время до завтра».

Безопасность двадцати четырех часов вдруг показалась мне целым спасательным кругом. Я убрала телефон и снова села. Снаружи все ближе раздавались раскаты грома. Внутри дома темнота подкрадывалась из коридора, словно вежливо спрашивая, всё ли в порядке. Я включила настольную лампу. Свет был тёплым и слишком жёлтым, но страницы казались более дружелюбными.

Ещё одна папка: Подвал

Я засомневалась. До сих пор мы с подвалом поддерживали вежливые отношения на расстоянии. Ты останешься внизу, а я — наверху. Я открыла её. Слова Эвелин гласили:

Всегда запирай дверь снаружи, когда «темно».

Рядом, карандашом, почти нежно:

Можно подумать, ты веришь в призраков, — Э.

Я верю в осторожность, — П.

П. Я моргнула. Кто такая П? Может быть, я, проекция будущего. Может быть, кто-то другой. Эта мысль царапала мой мозг, как скраб.

Я положила папку обратно и смело попыталась снова погрузиться в рукопись. Главная героиня и её безымянный герой целовались под дождём. Я зачеркнула половину, оставила другую половину и добавила на полях:

Влажность — не самое приятное. Дайте им реальные ощущения.

Пальцы нащупали клавиши, разум еще нет. На заднем плане что-то стучало в такт каплям дождя по оконному стеклу. Мне нужны были звуки, которые не доносились бы снаружи. Я включила музыку — плейлист, который я назвал "Работа без драмы" и который состоял из грустных женских голосов, утверждающих, что они не грустят.

В этот момент в коридоре загрохотала дверь.

Не сильно. Короткое подергивание, как будто кто-то только что проверил дверную ручку. Я замерла, прислушалась, выключила музыку. Дождь тут же стал громче.

— Не сейчас, — сказала. — У нас поджимают сроки срок.

Дом вздохнул. Или я сама. Трудно сказать.

Я уговорила себя поработать ещё пять минут, которые превратились в две, и у меня появилось желание сжечь ноутбук. Потом я встала. В любом случае, мне нужно было налить воды для чая. Порыв холодного воздуха обдал меня, когда я проходила мимо двери в подвал. Я прижала ладонь к дереву. Холодный. Но не враждебный. Скорее: Здесь что-то есть. Я спрячу это от тебя. Сделай мне одолжение и впусти меня.

— Ну конечно, — пробормотала я, сдвинув засов. Щелчок был глубоким и приятным.

На кухне я наполнила чайник, выключила свет, встала у раковины и посмотрела на задний двор. Дождь теперь был сплошной стеной, размывая сарай. Порывы ветра взметали листья круговыми вихрями по грязной земле. Что-то темное и металлическое было прислонено к стене прямо напротив сарая. Я прищурилась. Ветка? Нет — очертания были слишком прямыми. Лопата. Та самая, которая обычно лежала в кузове пикапа Сойера.

— Сойер, — тихо сказала я, тут же раздражаясь от того, что мои губы почти улыбались.

Он был здесь? Он всё ещё где-то там? Или это означало, что он снова ушёл, оставив после себя лишь молчаливую подсказку, словно сноску?

Прежде чем я успела ещё глубже погрузиться в этот водоворот мыслей, чайник пронзительно засвистел. Я вздрогнула, коротко усмехнулась над собой, налила чай и отнесла кружку обратно в кабинет. Работа. Она помогает. Почти всегда.

Только я закончила исправлять две страницы и перестроила реплику диалога так, чтобы она наконец не звучала как цитата из календаря, когда свет замерцал. Один раз. Два. Треск, мигание. Я автоматически задержала дыхание, словно могла управлять электричеством с помощью дыхания. Затем лампа снова засияла во всей красе, словно сама собой пришла в себя.

— Спасибо, — сказала я, и да, я благодарила лампу.

Ветер стих; где-то металл скрежетал о металл. Я подумала о новом колпаке дымохода, о гвоздях. О руках, которые умеют чинить. Я подумала о том, как он ушел тем вечером.

— Сосредоточься, — сказала я себе. — Ты редактор. Ты придаешь словам форму.

Я писала заметки на полях, которые больше походили на код, чем на полезные советы. Возможно, именно это мне и нравилось в моей работе: строить устойчивые предложения из текстов, похожих на карточные домики, предложения, которые не рухнут от следующего порыва ветра. Даже если с собственной жизнью у меня это не получалось.

Грохот. Снаружи. На этот раз не ветка, не отвалившаяся доска. Тяжело. Близко. Я резко обернулась и посмотрела в коридор. Подвальная дверь все еще была послушно закрыта. Звук доносился не оттуда. Он доносился — и я знала это, сама того не осознавая — с другой стороны. От двери с красивым витражом в верхней половине, которая иногда болталась туда-сюда на ветру.

— Не надо.

Я произнесла это вслух, на всякий случай, как будто дом мог отреагировать на мои слова.

— Не сегодня.

В ответ раздался треск, который я почувствовала в животе. Я встала. Моё тело знало, что делает, разум пытался не отставать, набрасывая заметки в воздухе. Не иди туда. Нет, иди. Лопата. Погода. Кроуфорд. Проходя мимо, я схватила одну из красных ручек, словно кинжал — берёшь то, что есть.

В коридоре стало темнее, чем позволяло время суток. Я щёлкнула выключателем — ничего. Электричество было не в настроении, но, по крайней мере, не спорило. Я схватила спички, которые, как я знала, лежали в ящике стола ещё с момента визита Сойера, и зажгла две свечи. Их пламя благоговейно мерцало.

Затем буря засвистела, разошлась и дёрнула дверь на крыльце. Замок выдержал. Один удар. Второй. На третий он подпрыгнул, словно невидимая рука отперла его. Дверь распахнулась, свечи упали. В комнату хлынул холодный поток воздуха, пахнущий сосной, мокрым деревом и чем-то металлическим. Где-то неподалеку ударила молния, и на долю секунды коридор залило дневным светом.

В свете стоял силуэт. Маленький, приземистый. Коренастая фигура, протискивающаяся в дом.

Я закричала.