В тот вечер Эмброуз был тих, словно в потустороннем мире. Всё снова гудело, как и положено: холодильник, отопление, даже тихое дыхание в стенах. Мирный — но больше похожий на спящего хищника.

Я устроила свой стол — два потрёпанных тома стихов в качестве импровизированной подставки для ноутбука, блокнот и ручки, и открыла файл под названием "Полуночные поцелуи".

История любви, которой отчаянно не хватало глубины. Я читала вслух — бормотала... наполовину вслух — так, как читаешь, когда пытаешься убедить себя, что предложение действительно работает.

«Он прижался лбом к её лбу, и мир остановился».

Я вздохнула.

— Мир продолжает вращаться, Сара. Даже если твой главный герой этого не хочет.

Удалить. Поменять местами. Я сделала заметки на полях в своём типичном стиле стиле:

«Сократить диалоги»

«Ускорить темп»

«Больше РЕАЛЬНОСТИ — меньше поэзии».

Затем я выделила абзац, который казался мне пресным супом, и написала рядом:

«Этому абзацу не помешало бы больше остроты».

Через час у меня заболела спина; через два — голова. Через три я снова услышала этот слабый, едва слышный шепот в стене. Я отложила ручку.

— Я не сумасшедшая, — сказала я раковине, которая оказалась единственным слушателем. — Я просто... внимательная.

Шепот не ответил. Он затаился, как кошка в соседней комнате, которая не любит гостей.

Мне нужен был перерыв. И причина, чтобы перестать гипнотически смотреть на курсор на экране. Консоль в коридоре звала меня по имени.

Ты не можешь игнорировать меня вечно, Пейдж.

Она стояла там, как всегда, мрачная, равнодушная, с той самой заметной трещиной, которую я заметила. Я поставила ноут в спящий режим, засунула красную ручку за ухо, на всякий случай, и вышла в коридор.

Небольшой столик словно ожил. Верхний ящик заклинило, как будто пытался договориться о том, что готова отдать взамен. Сначала я потянула осторожно, потом чуть менее осторожно. Он поддался... на дюйм... на два. Внутри пахло бумагой, пылью и лавандой, словно отголосок Эвелин.

— Хорошо, — пробормотала я. — Покажи мне свои секреты.

Я обнаружила пачки открыток, скрепленных резинками, счета с давно просроченными платежами, а под всем этим лежал большой конверт, разорванный в углу. «Hollow Creek Gazette» — Письма в редакцию. Мое сердце заколотились от волнения. Я села на ковер, прислонившись спиной к стене, и начала читать.

Первое письмо было коротким, резким, как нож в каллиграфии.

Примечание по поводу неоднократных статьях о доме Эмброуз:

Дома — это не «зло». Они — зеркала. А жителям Холлоу-Крик не нравится в них заглядывать.

— Э. Эмброуз

Я моргнула. Эвелин, прорицательница. Я вытащила следующий сложенный листок бумаги. Тоже написанный от руки. На нем было написано: "Редактору или любому другому, кто прислушается".

Если вы продолжите печатать всякую чушь про освещение в «Эмброуз», люди будут видеть именно это: свет. Это называется воображением. А воображение порождает чудовищ. Я ничего не имею против городских разговоров — но почему бы вам не написать, что здания живут, как и люди. Они дышат, скрипят. Они помнят.

P.S.: Если кто-то все-таки ступит ночью на мое крыльцо: вторая ступенька — гнилая. Удачи.

Мне пришлось усмехнуться. Затем я замерла, открыв третий листок бумаги. Не письмо в редакцию. Записка. Самой себе? Мне? Почерк был труднее, чернила растеклись.

Сплетни могут быть полезны.

Искра в газете, и вдруг они начинают говорить. Разговоры означают, что они наблюдают. Если кто-то прислушивается, значит, он окажется рядом, если что-то пойдет не так.

Я не отрицала слухи о детских голосах. Я распространяла их.

Может быть, это было неправильно. А может, необходимо.

— Э.

Я замерла. Детские голоса. Я вспомнила тот момент, когда была уверена, что кто-то произнес мое имя — едва слышно, почти как вздох. Тогда я списала это на плод своего воображения. Теперь же у меня сжался желудок, не от страха, а от осознания: моя тетя не просто жила со слухами. Она их распространяла.

Я отложила клочок бумаги в сторону и снова потянула за ящик. В дальнем углу лежали ещё три сложенных листа. Я их ладонью.

Если дать городу головоломку, он будет занят. Занятые люди оставляют тебя в покое. Сердитые — нет.

Я сделала из этого правило: подпитывай тайну, прежде чем она поглотит тебя.

А затем, в самом низу, письмо... мне. Ну, не мне, но достаточно близко, чтобы меня это волновало.

Тому, кто будет разгребать последствия:

Не все слухи правдивы. Но и не все слухи ложны.

Не бойтесь этого дома. В нем больше хороших душ, чем плохих.

И если вы действительно хотите его продать:

Сначала хотя бы помойте посуду. Невежливо оставлять посуду для призраков.

— Э.

Я рассмеялась — слишком громко для пустого коридора, а затем прикусила губу. Я была зла. И тронута. И зла, потому что была тронута. То, что Эвелин пустила в ход сплетни, было одним из видов контроля, который я понимала. Слова — это рычаги. Если потянуть за них, все придет в движение. К лучшему или к худшему — еще предстоит узнать.

— Спасибо, тётя, — пробормотала я. — Ни за что. И за всё.

Я рассортировала письма, как могла, снова задвинула ящик — но не слишком сильно — и встала, чувствуя тяжесть на теле. Вернувшись на кухню, я снова открыла папку, уставилась на главного героя, погрязшего в повторяющихся предложениях, и постучала по полям:

«То, что ты повторяешь одно и то же, не делает это более правдивым»

Затем я опустила руки на колени и прислушалась, согласен ли дом со мной.

Раздался скрип.

— Мы начинаем понимать друг друга, — сказала я. — Потихоньку.

В ответ раздался не скрип, а глохнущий двигатель. Захлопнулась дверца машины. Шаги по доскам крыльца. Не осторожные. Уверенные.

Я знала, кто это, ещё до того, как он постучал.

— Открывай, — крикнула я. Дверь распахнулась — и передо мной стоял Сойер. Джинсы, фланелевая рубашка, волосы собраны в пучок, а в руках у него кастрюля и противень, которые выглядели так, будто им место в музее.

— Прежде чем ты спросишь: нет, я не открывал службу доставки.

Он поднял кастрюлю.

— Но я вчера на собственном опыте испытал то, что ты назвала кулинарией.

— Это была каменная паста с песто.

Я скрестила руки, чтобы скрыть смех.

— Это было преступление!

Он вошёл, поставил продукты на столешницу, и внезапно кухня наполнилась запахом всего, чего мне так не хватало последний час: тепла, работы, леса... дома. — Запеканка из курицы. Семейный рецепт... и свежий хлеб.

— Ты... это приготовил?

Слова вырвались прежде, чем мой мозг успел их обработать. Отлично. Именно таким тоном говорит девушка, которая только что поняла, что мужчины — это не только для посиделок у костра.

— Да. А что?

Действительно, а что?

А то, что Нью-Йорке я питалась едой на вынос, а плита использовалась там примерно так же часто, как факс в девяностые годы. То, что здесь, в Холлоу-Крик, я пока только и делала, что переваривала макароны и портила консервированные супы. То, что мужчины, которые выглядят так, будто могут рубить деревья голыми руками, не должны одновременно готовить аппетитные блюда.

Это несправедливо, что он набирал столько бонусных баллов!

— Превосходно, — сухо сказала я, уперев руки в бока. — Теперь ты ещё лучше готовишь, чем я. Замечательно.

Он слабо улыбнулся, словно притворяясь скромным и тайком бросая конфетти внутрь.

— Я думал, кто-то должен тебя спасти.

Спасение. Из всех слов. Моё сердце замерло, а голова закричала: Опасно. Очень опасно.

Я отступила, пропуская его к плите. Он двигался так, словно ему здесь самое место, и это было почти опаснее, чем только что сказанные слова.

Поэтому я сделала единственное, что оставалось: накрыла стол. Не слишком изысканно, Пейдж, сказала я себе. Но, может быть... не совсем мрачно. Я достала из шкафа хорошие тарелки Эвелин, тарелки, которые, вероятно, не использовались со времен президентства Клинтона, и свечи, пахнущие бестселлерами с каждой вечеринки со свечами: яблоко, корица и что-то с надписью «Возвращение домой». Я зажгла их — и кухня мгновенно стала выглядеть менее пустынной и больше похожей на... ужин.

— Свечи?

Он поставил кастрюлю.

— Я должен был знать, что ты собираешься уложить меня сегодня в постель.

— Это просто для атмосферы, — сказала я, немного ненавидя себя за то, как тонко прозвучал мой голос.

— Конечно.

Он наложил на стол гору тарелок, словно кормил целую компанию, и протянул мне первую.

— Садись, Пейдж.

Эта фраза, подумала я. Этот тон. Словно приказ, которому хочется следовать добровольно.

Я поднесла ко рту вилку и издала звук, на который, как мне казалось, я не способна.

–...о Боже.

— Вот так, — сказал он с удовлетворением.

— Вкусно.

Мой тон выдал, что я ожидала обратного. Я поднесла вилку обратно ко рту и драматично вздохнула.

— Ладно. Это невероятно вкусно. Почти... преступно.

— Тогда ешь быстрее, пока не появился шериф.

Я рассмеялась — и невольно подумала о собаке на главной улице. Она наверняка потребовала бы тарелку в качестве улики.

И пока я ела — словно мое тело ждало именно этого и лишь с неохотой терпело консервы последних нескольких дней — мои мысли вернулись к Эвелин. К ее письмам. Я рассказала ему об этом, всё ещё держа вилку в руке: о моей тёте, которая предпочитала подтверждать слухи, а не молчать.

Подпитывай тайну, пока она тебя не поглотила.

— Похоже на неё, — сказал он. Не удивлённый, скорее, как человек, который сразу распознал закономерность. — Она любила всё контролировать. Даже если это были всего лишь слова. Должно быть, это семейная черта.

Я слегка закатила глаза.

— Спасибо. Я чувствую себя одновременно понятой и пойманной на удочку.

Уголок его рта дёрнулся.

— И то, и другое подходит.

Он подвинул хлеб ближе, почти небрежно — как будто понял, что я вижу в нём не просто хлеб, а нечто значимое: компанию, тепло, то, чем может стать дом, если захочется — настоящий дом.

Свечи спокойно мерцали, словно тайно заключив контракт, гарантирующий романтическую атмосферу. Я поняла, что пялюсь, только когда он опустил голову, чтобы отрезать кусок мяса — эта линия его носа, маленькая складка между бровями. Знакомые детали, которые вдруг показались мне чуждыми и опасно новыми.

Не пялься, Пейдж. Веди себя как человек.

Я отпила воды, стараясь как можно незаметнее. В этот самый момент он поднял голову и его взгляд встретился с моим.

Мир, пожалуйста, не останавливайся. Но, может быть, немного помедленнее.

И я вспомнила пометку, которую сделала ранее: Мир продолжает вращаться, Сара.

Видимо, нет, если напротив тебя за столом сидит Сойер Грейсон.

— Спасибо за еду, — сказала я, чтобы разрядить обстановку.

— Спасибо за... - он что-то искал. —... За то, что впустила меня.

— В Эмброуз? — я подняла бровь.

— Везде, — сказал он, как будто это было приемлемым выражением. — В дом. В свою жизнь.

Эта фраза поразила меня ниже диафрагмы, в месте, которое не показывают на курсах первой помощи. Я встала. Не торопясь. Просто... как будто мне срочно нужно было сделать что-то менее опасное, чем смотреть на него.

— Я помою посуду, — сказала я, поднимая тарелки. — Ты приготовил.

— Договорились, — сказал он, всё равно вставая и собирая стаканы. Я закатала рукава свитера. Он сделал то же самое. Мы стояли бок о бок у раковины, плечом к плечу, как будто кто-то втиснул нас в шаблон, который слишком точно нас определял.

Вода хлынула. Я намыливала. Он вытер. Наши руки соприкоснулись на краю тарелки — миллисекунда, которая была бы нормальной для любого другого. Но не для меня. Я отдернула пальцы, как будто фарфор укусил меня.

— Ты дрожишь, — тихо сказал он. Не вопрос, а утверждение.

— Мне холодно, — солгала я, чувствуя, как жар поднимается по затылку. Или мне тепло. Реши уже, тело. В уголках его рта заиграла такая ухмылка, что я бы упала на колени, если бы не раковина.

— Пейдж.

— Сойер.

Ещё одна тарелка, ещё один стакан. Пена делала все более скользким, а мой пульс — более неровным. Я потянулась за следующим ножом — слишком быстро, слишком небрежно — и он выскользнул из моих пальцев. Он опрокинулся, закрутился, словно танец стали и пены... и приземлился не на пол, а благополучно в его руку. Спокойно и точно, как будто он ждал именно этого момента.

— Осторожно, — сказал он, слово сорвалось с его губ мягко... защитно.

— Я...

Мои губы искали слова, мой разум запинался.

— В раздумьях.

— Хорошо.

— Хорошо?

Я повернулась к нему — ошибка. Потому что внезапно наши тела обрели геометрию, которой раньше не существовало.

— Потому что так я не один буду погружена в свои мысли, — спокойно сказал он.

— И о чём ты думаешь?

Мой голос прозвучал глубже, грубее, чем я когда-либо слышала.

— Что я хочу тебя.

Никаких колебаний. Никакой игры. Только правда.

— Сейчас.