Мы удалялись от центра Холлоу-Крик и нас снова окружал лес. Пикап свернул на гравийную дорогу, которая извивалась между березами, сужаясь настолько, что ветви касались обочин. Затем зелень расступилась, и показался дом: одноэтажный, потемневший от времени, с широким крыльцом и сараем, словно мечта любого мастера на все руки. На крыльце стоял стул с выжженным на нем изображением человека, который каждый вечер сидел на нем, глядя в небо.

— Кто его построил? — тихо спросила я.

— Мой отец, мой дядя и я, — с гордостью ответил Сойер. — Я почти всю крышу сделал сам.

Внутри пахло деревом, металлом, кофе и дождем. Комната была простой, аккуратной, со следами жизни без излишков роскоши. На стене висела карта местности, прикрепленная кнопками. Полка, заставленная учебниками и — мне пришлось дважды приглядеться — тоненькая книжка стихов, затерялась между разделами «Электромонтаж для старых зданий» и «Советы по плотницкому делу».

— Ах, — сказала я, вытаскивая книгу. — Суровый парень с мягкой душой.

— Не читай вслух, — предупредил он, но тихо.

— Я бы не посмела, — сказала я, пролистав книгу и аккуратно положив её обратно. У раковины стояли две кружки, одна с отколотым краем. На подоконнике — маленький кактус в горшке с надписью: «Самый обычный сосед в мире».

— Подарок от твоей тёти, — сказал он, проследив за моим взглядом. — Долгая история.

— Я хочу её услышать.

— Позже.

Я присела на стул, и на мгновение почувствовала, что знаю это место вечность. Сойер посмотрел в окно, взглянул на небо, затем на электрические розетки.

— Когда включат электричество, плита зазвенит. Ненавижу это.

— Я могу убрать звон, — предложила я. — Я очень хорошо умею заглушать звуки.

— Говорит девушка, у которой парасоциальные отношения со своим домом.

— Я разносторонняя, — сказала я.

Он криво усмехнулся, подошел к шкафу, достал две кружки и маленький френч-пресс, со стеклянной крышкой, приклеенной скотчем к одному углу.

— Кофе?

— Когда ты спрашиваешь об этом так, это звучит как приглашение к греху.

Мое сердце заколотилось, и я не была уверена, это от мысли о грехе с Сойером или от того, что я становлюсь кофеманкой.

— Только кофеин, — сказал он. — Никакой религии.

Я не упоминала религию, Сойер.

Я наблюдала, как он отмеряет молотый кофе и наливает воду в чайник. Его руки были тверды, движения точны — будь то кровельные работы или приготовление кофе. Словно его тело когда-то решило:

«Я буду делать всё правильно».

И с тех пор никогда не позволяло себе ничего другого.

— Насчет твоих родителей... - сказала я, когда мы сели за стол, и кофе забурлил во френч-прессе, —...мне очень жаль.

Он кивнул, не защищаясь, а словно слышал это много раз.

— Это было давно. Некоторые вещи просто остаются, как ржавчина. Другие ты носишь в себе, хочешь ты этого или нет.

Я повертела чашку между ладонями.

— А от некоторых вещей никогда нельзя избавиться полностью.

— Именно.

Его взгляд был прикован к моим пальцам, а не к лицу.

— Пока это не станет частью тебя.

Я рассеянно стряхнула пыль с рукава, которую, видимо, прихватила в Эмброуз-Хаус.

— Я не знаю, что делать с этим домом. Я даже не знаю, что делать с собой.

Я коротко, слишком громко рассмеялась.

— Я никогда не хотела быть девушкой с домом.

— Да, теперь ты девушка с домом, — сказал Сойер. — Но ты — не дом.

— Скажи это дому.

Я посмотрела мимо него в окно на лес.

— Иногда мне кажется, что он чего-то хочет. Или хочет, чтобы я чего-то хотела.

— Может, он просто хочет, чтобы ты осталась, пока не поймешь, чего хочешь. — сказал он. — У домов есть терпение. У людей — нет.

Я медленно выдохнула.

— Ты когда-нибудь слышишь себя?

— Да.

— Твои слова опасно привлекательны.

— Тогда не слушай.

— Не могу.

Между нами царила не пустота, а скорее ощущение пространства, где можно было немного побыть. Кофе был крепким, пульс участился. Капля скатилась по стенке френч-пресса, и вместо того, чтобы отвести взгляд, я уставилась на неё, потому что альтернативой было бы продолжать смотреть на Сойера.

— У тебя... - сказал он, и когда я подняла глаза, его рука уже тянулась к моему лицу. Он не замер в воздухе, а лишь на долю секунды замешкался. Его большой палец коснулся моей щеки, подхватив крошечную белую точку краски.

— Эмброуз на лице.

— Теперь я использую это как румяна, — пробормотала я, голос мой был слишком низким для шутки. Он не сразу опустил руку. От такой близости комната стала меньше, а мир спокойнее. Его пальцы были теплыми. Мое сердце было неукротимым.

— Пейдж, — тихо сказал он, и я увидела, как его взгляд опустился на мои губы, не быстро, не жадно, просто... решительно.

— Ты опасен... - сказала я, потому что больше мне ничего не оставалось. — Для моего кровяного давления.

— Та же проблема, — пробормотал он.

Секунды между ними были похожи на его работу: тишина, точность, ни одного неверного движения. Когда он наклонился вперед, в его глазах был вопрос, но на него уже был дан ответ. Я сама преодолела последний отрезок, возможно, из-за неповиновения, возможно, из-за смелости. А может, потому что моим рукам нужна была твердая опора, а его рубашка была рядом.

Поцелуй был теплым. Не бурным, не осторожным, скорее, как будто ты долго к этому готовился, сам того не осознавая, и вдруг... всё встало на свои места. Мои пальцы нащупали ткань на его воротнике, его рука скользнула к затылку. Никакого фейерверка. Скорее, глубокое сияние где-то в груди, говорящее: «Наконец-то».

Он отстранился первым. Ненамного, ровно настолько, чтобы его лоб коснулся моего, и наше дыхание слилось в одном ритме.

— Не потому, что я не хочу, — объяснил он расстояние, и я почувствовала, как он улыбнулся. — А потому что я не хочу, чтобы все испортилось.

— Ничего не сломается, если это не уронить, — сказала я, на удивление рассудительно для человека, который только что внутренне получил Нобелевскую премию по литературе.

— Я плотник, — сказал он. — Я знаю, как часто вещи падают.

— Я редактор, — сказала я. — Я знаю, как всё собрать заново.

Он тихонько усмехнулся, и вибрация от его груди передалась мне в руки. Мы так посидели ещё немного, потом одновременно отодвинулись — как и договаривались — и выпили кофе. Только тогда я заметила, как сильно дрожат мои колени. Не от страха. От... того, что я жива.

— Нам нужно вернуться Эмброуз, — сказал он, глядя в окно. — До следующего ливня. Хочу покрыть крышу новое сегодня.

— А что, если дождь нас всё-таки застанет?

Уголок его рта едва заметно приподнялся.

— Тогда мы просто обсохнем перед огнем. И... скоротаем время.

Я посмотрела на него. Скоротать время. Ага. Так вот как он это называет.

Моё сердце подскочило, и это тут же отразилось на коленях. Прежде чем он успел понять, что они ослабели, я слишком поспешно вскочила и отодвинула стул.

— Тогда пойдём... - пробормотала я, хватая сумку и делая вид, что у меня внезапно появился список дел, которые нужно срочно выполнить.

Сойер следил за мной спокойным, пристальным взглядом, словно слыша мои мысли громче, чем ветер, стучащий в окно.

* * *

Дорога к Эмброуз была мокрой, но ясной. На небе вновь собирались тучи, словно группа, которая никак не могла договориться, оставаться ей или уходить. Когда дом показался за поворотом, он выглядел по-другому, клянусь. Не дружелюбным. Не менее старым. Просто... как будто ждал нас.

— Ты останешься на... - начала я.

— Да, — сказал он, прежде чем я закончила предложение. — Я займусь крышей, а ты приготовь.

— Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься, — сказала я, выходя из машины. — Я умею делать две вещи: редактировать и подогревать что-то.

— Сойдёт, — сказал он. — Мне хватит и ужина.

Я тяжело сглотнула. Осталось ли у меня вообще что-нибудь в доме?

Он разгрузил материалы, а я понесла то, что могла. Мы работали бок о бок, и наши движения обрели свой ритм, словно предложения, наконец-то вставшие на свои места. Поставив лестницу, он обратился ко мне:

— Оставайся внизу.

— Наземное млекопитающее, — сказала я, защищаясь.

Он забрался наверх. Я подняла голову. Небо оставалось спокойным. И что-то тревожное внутри меня наконец-то обрело покой.

* * *

Поздним вечером в коридоре Эмброуз хаус внезапно замигал свет... один раз... два... а потом загорелся. Яркая, упрямая жизнь вернулась, не спросив нас.

Я стояла у входной двери, посмотрела на лампу и рассмеялась. Не от облегчения. А от удивления, что иногда вещи действительно снова начинают работать. Сойер посмотрел вниз с крыши, нахмурив брови, а затем на него появилась улыбка, которую я раньше не видела.

— Видишь ли... - воскликнула я, прикрыв рот руками, — … нужно просто долго верить!

— Или позволить электрической компании сделать свою работу, — крикнул он в ответ.

— Убийца романтики, — пробормотала я.

Позже, когда новое покрытие было установлено и герметик высох, солнце село, словно небо устало. Внутри дома холодильник снова загудел, чайник запел свою старую мелодию, и я поставила две чашки. Сойер спустился с крыши, от него пахло дождем и сырой древесиной. Он смотрел на меня спокойно, почти слишком умиротворенно, и я не могла отвести взгляд.

— Хорошая работа, Пейдж, — сказал он.

— Я просто передавала то, что ты мне называл.

— Иногда это самая сложная часть.

Мы стояли в коридоре. Между нами был старый консольный столик, словно полвека хранивший в себе тайны. Ящик был слегка приоткрыт. На секунду я задумалась, что же может быть внутри — старые ключи, счета, возможно, ответы, которые никто не хотел слышать. Мои пальцы дрогнули, но прежде чем я успела посмотреть, я снова почувствовала его взгляд.

— Проголодался? — спросила я вместо этого.

— Да, — ответил он. — А потом я ухожу.

— Почему?

— Потому что всё налаживается, если дать время, — сказал он так просто, что я на мгновение потеряла дар речи.

Я подняла брови.

— Очень мудро. Похоже, иногда ты гадаешь на кофейной гуще.

Уголок его рта слегка подёрнулся.

— Возможно.

— Тогда будем надеяться, что у тебя не вышло: «Удачи, она тебе понадобится, когда дело дойдёт до ужина» — добавила я, поворачиваясь к кухне.

Он криво усмехнулся и последовал за мной. Мы поели переваренную пасту с покупным песто.