Финал

ЛИЯ

Пронзительный вой сирен полиции и скорой помощи мгновенно разбудил меня.

Тем более что шум, казалось, шёл в нашу сторону, приближаясь всё ближе и ближе. Тетя Лора вышла из своей комнаты, и мы обе обменялись растерянными взглядами. Папы не было дома, и я в ужасе спустилась по лестнице, когда увидела, как красные и синие огни отражаются в передних окнах дома.

— Лия! Подожди! — крикнула тётя Лора позади меня. Я вышла из дома в отчаянии, неужели что-то случилось с моим отцом? Однако, я остановилась как вкопанная, когда увидела, что полицейские машины и скорая помощь стоят перед домом Штейнов. Остальные соседи начали включать свет в своих домах и выглядывать наружу. Моё замешательство возросло, когда я увидела, как полицейские выводят в Картера наручниках. Моё сердце колотилось, Кайя вышла из дома в море слёз, за ней последовали Вальтер и Пирс, которые держали Фрея за руку, успокаивая его. Мой разум начал подсчитывать, кто остался в доме, и мне не хватало воздуха. Мои ноги двигались сами по себе, и я достигла тротуара, прежде чем полицейский остановил меня, и двое, которые вели Картера проходили мимо меня. Глаза Картера встретились с моими.

— Что ты натворил? — мой голос был шёпотом, полным паники.

— Я должен был это сделать, Лия! Никто мне не верит! Но мы с тобой знаем, что он убил моего отца! Это был он! — полицейский потащил его в патрульную машину.

О нет...

Мои ноги подкосились, и я немного пошатнулась.

Фельдшеры поспешно вышли из дома с носилками, и в этот момент я не могла пошевелиться, даже если бы захотела, всё во мне замерло. Первое, что я увидела, были светлые волосы Хайса, который лежал без сознания на носилках, его рука свисала в сторону, с пальцев капала кровь. Один фельдшер прижимал что-то к его груди, а другой пытался подключить кислород, мои ноги подкосились, и мне было трудно дышать, потому что видеть кровь и чувствовать этот абсолютный страх потерять кого-то было слишком для меня, я не могла этого вынести, однако мой голос заставил меня задохнуться в агонии.

— Хайс, нет...

Я почувствовала руки тёти Лоры по бокам, пытающиеся успокоить меня и помочь встать, но каждый раз, когда я пыталась, мои ноги отказывали. Стоя на коленях на тротуаре, я могла только наблюдать, как Пирс садится в машину скорой помощи с Хайсом и фельдшерами. Скорая промчалась по улице, звук сирен удалялся, пока я не услышала только плач Кайи. Я подняла взгляд и увидела, как Вальтер изо всех сил пытался утешить свою дочь и успокоить Фрея одновременно. Я вспомнила Милу, её улыбку и то, как она столько раз успокаивала меня. Это придало мне смелости встать и подойти к ним, хотя всё во мне хотело бежать за этой машиной скорой помощи, бежать за Хайсом, потому что я этого хотела. И считать его мертвым было чем-то, о чём я не могла даже подумать. Я проглотила свой страх и притянула Кайю к себе, чтобы обнять её. Через её плечо я могла видеть, как Вальтер благодарит меня взглядом, направляясь успокаивать Фрея.

— С ним всё будет в порядке, Кайя, — солгала я, потому что понятия не имела. Хайс должен быть в порядке, сколько людей мы могли потерять? Это было уже слишком.

— Я не могу... я больше никого не могу потерять, Лия, — Кайя зарылась лицом в моём плечо. — Моя сестра, мама... я не могу.

— Я знаю, я знаю, и ты больше никого не потеряешь, он... - мой голос немного дрогнул при мысли о насмешливой улыбке Хайса. — От Хайса Штейна не так-то просто избавиться, он будет в порядке.

Мне удалось успокоить Кайю, а затем последовало несколько быстрых заявлений в полицию, прежде чем нас отпустили в больницу. Вальтер не хотел брать Фрея или Кайю с собой в больницу, потому что они оба были не в себе, поэтому я, не задумываясь, предложила им свой дом, потому что его дом был полон кровью и полицейских. Вальтер поблагодарил меня за это перед отъездом в больницу. Тетя Лора бросила на меня неодобрительный взгляд, когда увидела, как я зашла с Кайей и Фреем в дом, но ничего не сказала.

Я оставила двойняшек Штейнов в гостиной и пошла приготовить им чай. Когда я вернулась, Кайя сидела, а Фрей лежал вдоль дивана, положив голову на колени сестры. Кайя уже успокоилась, но на её лице всё ещё можно было увидеть боль и страх. Необходимость не заставлять их чувствовать себя хуже побуждала меня сохранять спокойствие, хотя мой разум терзали образы Хайса на этих носилках, крови. Нет, я не могла думать об этом. Я поставила чай на столик перед диваном и передала чашку Кайе. Её руки дрожали, когда она взяла её.

— Спасибо.

— Не за что, — ответила я. Мой взгляд упал на Фрея, и его взгляд, казалось, потерялся в вазе на столе. Я села в кресло напротив.

— Семнадцать, — голос Фрея прервал тишину.

— Семнадцать? спросила я, наблюдая за ним, его глаза по-прежнему были устремлены на вазу.

— Мой отец звал Хайса по имени семнадцать раз, а он не отвечал.

Кайя ласково погладила брата по волосам.

— С ним всё будет в порядке, Фрей.

Фрей резко встал, в результате чего Кайя пролила чай на себя и зашипела от боли.

— Не смей мне лгать! Я не идиот! — крик Фрея эхом разнесся по всей комнате. Я попыталась подойти к Кайе, чтобы помочь ей, но Фрей встал у меня на пути и схватил меня за пижаму. — Уйди!

— Фрей, — Кайя подошла к нам и схватила брата за руку, чтобы оттащить, но безрезультатно. — Фрей.

— Ладно, ладно, — мягко повторила я и положила свою руку на его, которой он держал меня. — Ты не идиот, Фрей.

Я посмотрела на него, его взгляд был устремлён в пол. Он оттолкнул меня и прошёл мимо, чтобы пройти на кухню и выйти через заднюю дверь. Я тут же забеспокоилась и хотела последовать за ним, но Кайя покачала головой.

— Ему нужно побыть одному.

Она жестом указала на окно, выходившее в двор. Фрей просто стоял, ничего не делая, не двигаясь. Я сходила за полотенцем для Кайи, чтобы вытереть чай.

— Ты в порядке?

— Я не знаю.

— Мне очень жаль из-за твоей матери, — прошептала я.

— Я знаю, Ретт прочитал нам твоё письмо. Спасибо, что передала нам её последние слова.

— Для меня это честь.

Мы молчали, казалось, целую вечность, но на самом деле прошёл час. Я грызла ногти, провела руками по лицу и вздохнула, я понятия не имела, как мы собираемся пережить это горе. Телефон Кайи на столе зазвонил, и я затаила дыхание. Мы обе посмотрели на экран и увидели, что звонит Папа В. Кайя, не колеблясь, ответила, и я внимательно следила за выражением её лица, пока она слушала, что говорит её отец. Глаза Кайи наполнились слезами, и моя грудь сжалась.

— Да... я слышу, папа... - её слова не имели смысла, силы покинули её, и она села на подлокотнике дивана. — Папа... я не могу.

Я искала взгляд Кайи, мне нужно было, чтобы она мне что-то сказала, но она расплакалась и передала мне трубку. С замиранием сердца я взяла телефон и поднесла к уху.

— Мистер Штейн? Это Лия, Кайя...

— Состояние Хайса стабильное.

Настала моя очередь вздохнуть с облегчением, и я поняла Кайю. Как будто с меня сняли огромную тяжесть, и я снова смогла дышать.

— Ещё рано говорить, что он вне опасности, но доктор полон надежд.

Я не знала, что сказать, моё сердце бешено колотилось.

— Спасибо, что приняла Кайю и Фрея в своем доме, Лия, я знаю, что отношения между нашими семьями были непростыми. Пирс уже едет за ними, чтобы отвезти домой, я переночую здесь, а Пирс придёт завтра.

— Могу я... пойти к нему?

— Лия, они не пропустят тебя. Я дам

тебе знать, и передай Кайе, что всё будет в порядке и что Пирс скоро приедет.

— Хорошо.

— Ещё раз большое спасибо.

И с этими словами он повесил трубку, а я сосредоточилась на том, чтобы успокоить Кайю. Хайс был стабилен, эта фраза повторялась у меня в голове. Через несколько минут раздался звонок в дверь, и я пошла открывать дверь Пирсу. Кайя подбежала к нему и обняла его, Фрей, должно быть, услышал звонок в дверь, потому что он вернулся и пошёл встречать своего отца. Я наблюдала, как высокий сероглазый мужчина обнимал Кайю и разговаривал с Фреем. И пока я смотрела на Пирса, я заметил то, чего раньше не замечала: очертания его челюсти, форма носа были идентичны чертам Кайи и Фрея. Они трое были очень похожи друг на друга. Они уехали, предварительно пообещав, что сразу же позвонят мне, если что-нибудь узнают о состоянии Хайса, потому что, хотя Хайс было стабильным, он не был вне опасности.

МЕСЯЦ СПУСТЯ

С Хайсом всё было в порядке.

Насколько я знала, он шёл на поправку. Пуля не задела ни один важный орган, он был в опасности из-за того, что она пробила артерию между его плечом и шеей, из-за чего он очень потерял много крови. Врачи сказали, что если бы он прибыл в больницу на несколько минут позже, он бы не выжил. Я несколько раз пыталась навестить его, но Кайя с доброй улыбкой сказала мне, что он не хочет меня видеть. И у меня возникло искушение пробраться к нему, чтобы накричать на него. Как он посмел сказать, что не хочет меня видеть, когда я убрала свой гнев и разочарование из-за того, что он сказал мне в день спасения, но я не смогла. Штейны слишком многое пережили, чтобы я вошла в их дом, создав проблему. Кроме того, я учла тот факт, что, возможно, Хайс говорил всерьёз в тот день и действительно больше никогда не хотел меня видеть. И эта вероятность горела у меня в груди.

Ретт также успешно выздоравливал, над подвижностью его руки ему приходилось работать и проходить физиотерапию, но в остальном он был в порядке. Мы с ним виделись пару раз в течение этого месяца, но на этом всё. Мы оба были взаимным напоминанием о том, что произошло, и нам нужно было время, чтобы разобраться со всем, каждый сам по себе.

Было воскресенье, и впервые за месяц я ступила в церковь. Прихожане ждали меня. Я шла среди всех в церкви, выпрямив спину, сложив руки перед собой, и когда я подошла к трибуне, я повернулась и увидела, что все смотрят на меня с улыбкой. Я пожелала им доброго дня и поприветствовал их, прежде чем начать говорить:

— Никто не надевает маску просто так, иногда это то, что нам нужно, чтобы мы могли дышать ещё один день, потому что мы не можем жить с тем, кто мы есть, мы не готовы собирать кусочки самих себя, мы не знаем, с чего начать или как справиться с бедой. Поэтому мы улыбаемся, притворяемся и лжём. До тех пор, пока наши губы не дрожат от улыбки, а наше горло не горит от приглушенных криков отчаяния, которые мы никогда не выпускаем, пока давление в груди не становится настолько сильным, что невозможно сделать глубокий вдох.

Я в порядке.

Ложь.

Всё в порядке.

Ложь.

— И тогда твоя ложь исходит из тебя и становится чужой ложью, когда ты слышишь, как люди шепчут: "Лия — идеальная девушка, какая зависть, я хотела бы быть похожей на неё. Лия всегда так мило улыбается, у нее такая приятная аура". Ложь. Ложь. Ложь. Но могла ли я говорить правду вслух, когда ложь была единственным, что поддерживало меня? Потому что больше ничего не было, во мне больше ничего не осталось. И я поняла, что худшая часть во всём это, во лжи, это не сказать правду, не сломаться после того, как я сделаю это, хуже всего то, что они этого не поймут.

Я сделала паузу и была удивлена, увидев лица всех, внимательно слушающих, так что это побудило меня продолжить:

— Большинство людей вокруг меня этого не поймут. И это не их вина, и не моя вина, это жестокость жизни, потому что она ставит одних в жизнь без серьезной опасности или травм, а других бросает на всё, со смертью и кровью, не предупреждая нас, и дело в том, что те, кто не прошёл через что-то подобное, никогда не смогут этого понять, они могут представить себя не моём месте, могут оказать мне свою поддержку, но в глубине души они никогда не поймут. В этом трагедия таких, как я, и именно поэтому я улыбалась, именно поэтому я так долго притворялась перед всеми вами. Но больше не буду.

Мой голос немного дрогнул, но, оглядев людей ещё раз, я почти смогла представить, как Наталья подбадривает меня поднятыми кулаками, а моя мать — тёплой улыбкой. Я даже представила, как Мила, с её силой и спокойствием, побуждает меня продолжать.

— Всему есть предел, точка невозврата, и я больше не хочу лгать, я больше не хочу притворяться. Я хочу быть собой со своими битвами, со своими демонами и со своими проблемами, не оставляя ничего скрытым, и, осознавая свою правду и ущерб, причиненный поддержанием этого фарса, этого театра, оправданного чем-то, что кто-то создал более пятидесяти лет назад, я решила не молчать. В вере и убеждениях нет ничего плохого, в том, чтобы объединиться как община, потому что мы во что-то верим. Что действительно неправильно, так это то, что мы следуем устаревшим образцам только потому, что люди, основавшие этот город, так решили. Мир уже не тот, что был пятьдесят лет назад, мы не такие, как наши предки. И я вижу на их лицах, особенно у пожилых людей, раздражение, которое вызывают у них мои слова, но нам нужно вести эти разговоры, нам нужно открыто говорить об этом. Наша скрытность и нежелание открыться сделали нас легкой мишенью для такого монстра, как Хайнер. Мы потеряли четырех замечательных девушек, нашего лидера, Милу Штейн, а Картер сидит в тюрьме за попытку кого-то убить, и мы хотим притвориться, что этого не произошло. Продолжать идти как ни в чём не бывало, пока наши сердца кровоточат и скорбят. Так мы не станем лучше или не поможем себе как общине, наше психическое благополучие не улучшится только потому, что мы притворяемся, что боли нет. Нет ничего плохого в посещении терапии или приёме лекарств. Нет ничего плохого в половом воспитании, которое могло бы помочь церковной молодежи понять многие вещи и научиться заботиться о нас. Нет ничего плохого в том, чтобы доверять своим детям, воспитывать у них привычку различать хорошее и плохое в Интернете и чтобы, пока они им пользуются, они умели самостоятельно принимать решения. И я знаю, что это не те вещи, которые можно изменить в одночасье, я также знаю, что многие из вас проигнорируют то, что я сказала, но я уже высказала то, что думаю, поделилась с вами своими самыми глубокими мыслями. Мы и так слишком много потеряли, поэтому самое меньшее, что мы можем сделать, это стремиться к самосовершенствованию как община. Итак, сегодня я официально перестаю быть лидером Просвещённых и покидаю молодёжную группу церкви. Моя вера сохраняется, и если церковь решит внести изменения, они могут рассчитывать на моё возвращение. В остальном это прощание, и я желаю вам всего наилучшего, жители Уилсона.

Я спустилась по ступенькам перед собой, чтобы начать идти к двери. И я услышала первые аплодисменты, за которыми последовало множество аплодисментов, пока церковь не сотряслась от звука хлопков ладоней. Это заставило меня улыбнуться, это было немного, но, по крайней мере, я знала, что я что-то пробудила, что, возможно, кто-то из тех, кто меня услышал, решит что-то изменить.

Я пересекла церковные двери, и в тот момент, когда свежий воздух ударил мне в лицо, я как будто снова смогла дышать, как будто я каким-то образом освободилась. В этом году я пережила настоящий ад, но когда я выплеснула всё, я почувствовала, что нажала кнопку "Начать всё сначала". Терапия, которую я посещала еженедельно, очень помогла мне.

Мария отвезла меня домой, её отец наконец позволил ей водить свою машину, она хвалила меня всю обратную дорогу. Закат окрасил небо в очень красивый оранжевый цвет.

— Мы прибыли.

Она сказала с улыбкой, прежде чем снять пояс, чтобы протянуться ко мне и обнять меня:

— Я так горжусь тобой, то, что ты сделала сегодня, было очень смелым.

Я отстранилась и не могла не улыбнуться вместе с ней.

— Ты будешь продолжать разговаривать со мной, даже если я больше не буду Просвещённой?

— Думаешь, так тебе будет легче избавиться от меня? Никогда.

— Я плохо на тебя влияю, Мария.

Мария рассмеялась, она посмотрела на мой дом, прежде чем снова взглянуть на меня.

— У тебе гость.

Я повернулась, чтобы посмотреть, что она имела в виду, и моё сердце мгновенно забилось быстрее. Хайс стоял напротив моего дома. Он был во всём чёрном с тёмной толстовкой. То, что я не видела его в течение месяца, сказалось на мне, потому что я забыла, насколько он привлекателен, и страх, который я испытывала при мысли, что больше не увижу его, когда в него стреляли. Я с трудом сглотнула, Мария ободряюще улыбнулась мне, прежде чем я вышла из машины. Я ничего не сказала, пока шла в сторону дома, глубина этих голубоватых глаз, казалось, пронзила мою душу. Я прошла мимо него, и Хайс молча последовал за мной в заднюю часть моего дома. Мы вошли в амбар, и я повернулась к нему лицом. Я хотела сказать, что могу прочитать выражение лица Хайса, но там ничего не было. Он сжал губы и закатал рукава своей толстовки до локтей, как будто не знал, что сказать, поэтому я прервала молчание: — Чего ты хочешь?

— Как у тебя дела? — его глаза искали мои.

— Теперь тебя это волнует? Теперь ты хочешь меня видеть?

— Лия...

— Чего ты хочешь?

Я облизнула губы и снова посмотрела на него, серьёзная ошибка. Эти спутанные светлые волосы, эти голубые глаза, которые иногда казались серыми, эти губы, которые я целовала несколько раз, и это тело, которое я чувствовала рядом со своим. Однако Хайс для меня было гораздо большим, чем просто физическое влечение. Хайс... это было по-настоящему. Несмотря на ложь и игры, Хайс был единственным настоящим, что у меня было за долгое время. С тех пор, как он увидел меня, он старался взломать мою маску и медленно удалять каждую её часть. Он видел несчастную, импульсивную, депрессивную девушку, которая скрывалась за таким совершенством.

"Именно твои слабости, а не твои сильные стороны так сильно привлекают меня в тебе".

И, честно говоря, быть с ним, спорить с ним, быть собой в те моменты, которые мы провели вместе, было похоже на то, как будто я снова могла дышать, как будто эмоциональный корсет месяцами держал меня в заточении, а он сорвал его с меня. Он желал того, что находилось за всем этим, хотел настоящую Лию, целовал каждую трещинку, любовался каждым болезненным шрамом. Это заставило меня почувствовать, что быть собой какое-то время было неплохо, что я заслуживаю такой же любви, как и любой другой человек. Я наблюдала за ним несколько секунд, и при его молчании грустная улыбка скривила мои губы.

Потому что никто не понимал, через что я прошла, и поэтому я не чувствовала необходимости говорить правду; никто не понимал этого, кроме Хайс. Этот высокомерный и невыносимый парень, стоявший передо мной, был, вероятно, единственным человеком, который мог меня понять, так как, к несчастью, он только что потерял свою мать и по вине того же человека, который был причастен к смерти моей. Я глубоко вдохнула, прежде чем выдохнуть, потому что он был рядом, и его вид обезоружил меня, потому что мне больше не нужно было лгать, мне больше не нужно было притворяться, мне больше не нужно было улыбаться.

Я не в порядке.

Я через многое прошла.

Иногда я засыпаю и не хочу просыпаться.

Я скривила губы, мои глаза наполнились слезами, которым я не позволила пролиться.

— Я... - мой голос сорвался, потому что я вспомнила его мать и то, как она обнимала меня, чтобы утешить, когда Хайнер мучил меня, и я увидела в нём так много её...

— У меня не было времени сказать тебе, что... мне очень жаль из-за твоей матери.

Хайс отвёл взгляд, ничего не сказав.

"Мне нужно, чтобы они поняли, что они ничего не могли сделать, что это не их вина, Лия. Мои решения, мои действия и то, что привело меня к этой ситуации — это моя ответственность, а не их. И что я смирилась и, наконец, буду в покое".

Слова Милы пришли мне в голову, и я шагнула к Хайсу, потому что, хотя он ничего не говорил, выражение его лица больше не было холодным, его плечи поникли, и он прислонился к стене амбара, уставившись в пол.

— Хайс, — позвала я его. — В том, что произошло, нет твоей вины.

— Я просто пришёл извиниться за тот день, я не должен был всего этого говорить, я был...

— Тебе было больно, — закончила я за него фразу. Это не оправдание, но я понимаю.

Посреди горя и потери того, кого мы любим, мы с Хайсом прекрасно понимали друг друга, и, возможно, именно поэтому наша история, хотя и невозможная, заставила нас так сильно переживать. Я подошла к нему и взяла его щеку рукой, он закрыл глаза при прикосновении, и я прошептала ему: — Ты можешь плакать.

Хайс открыл глаза и фыркнул, безуспешно пытаясь изобразить веселье в своих глазах.

— Какая мне от этого польза?

— Хайс, это я, — объяснила я с грустной улыбкой. — Здесь больше никого нет, что бы ты ни делал или ни говорил, отсюда не выйдет.

Он уставился на меня и прикусил нижнюю губу. Однако его глаза покраснели.

— Как изменились роли, — насмешливо заметил он. — Что, теперь ты мне скажешь, что я не должен притворяться перед тобой?

Я ничего не сказала и опустила руку с его щеки, чтобы откинуть воротник его толстовки в сторону и посмотреть на повязку, которая была в тот момент между его плечом и шеей.

— С тобой все в порядке?

Он схватил меня за руку и убрал её со своей шеи, но не отпустил.

— Я это заслужил, я убил невинного человека.

Его голос звучал сдержанно, было что-то, чего он мне не говорил.

— Почему именно сейчас? Почему ты пришёл ко мне сейчас?

Я посмотрела ему в глаза, и то, что я в них нашла, мне не понравилось. Его молчание было ответом, и я каким-то образом поняла это и сказала:

— Потому что ты уезжаешь.

Я сделала шаг назад, он сжал мою руку, и когда он не поправил меня, моя грудь сжалась.

— Мы уезжаем завтра, — подтвердил он мне. — Мы решили это всей семьёй.

Я почувствовала, как будто меня ударили в живот, и у меня закончился воздух. И всё это обрело смысл в моей голове, вот почему он до сих пор не хотел меня видеть.

— И ты подумал, что отсутствие встречи со мной все это время сделает прощание более сносным для меня, верно?

— Не для тебя, — сказал он. — Я думал, мне так будет легче.

— И тебе легче?

— Нет.

Молчание.

Я не могла солгать и сказать, что не рассматривала такую возможность. У Штейнов были скрытые мотивы приехать в этот город, и у них больше не было никаких причин оставаться здесь. Помимо всего, через что они прошли, включая смерть Хейден и Милы, для них имело смысл принять решение уехать. И всё же мне хотелось верить, что, возможно, они останутся, что, возможно, он останется... ради меня. Боже, то, что я чувствовала к нему, сделало меня эгоисткой.

— Я не знаю, что сказать, — призналась я.

— Наконец-то ты обрела дар речи, я думал, этого никогда не произойдёт.

— Ты идиот, — пошутила я, пытаясь облегчить тяжесть в груди и напряжение между нами. Он протянул руку, которую я всё ещё держал, и притянул меня к себе.

— Оскорби меня ещё немного, чтобы я мог унести с собой классические воспоминания о тебе.

— Я не окажу тебе такой чести, к тому же я уже не такая особенная. Я только что открылась перед всеми в церкви.

— Ты хочешь сказать, что я больше не буду единственным, кто может увидеть всю ту эмоциональную катастрофу, в которой находится Лия Флеминг? Я уже чувствую себя замененным, хотя ещё даже не уехал.

— И я не буду единственной, кто сможет увидеть настоящую часть тебя. Мы квиты.

— Ты всегда будешь одной из немногих, кто видел меня настоящего, Лия. Ничто не изменит этого.

— Не говори так.

— Почему?

Я не решалась ответить на этот вопрос, но это был последний раз, когда я говорила с ним, я могла быть честной, я могла быть уязвимой.

— Потому что ты заставляешь меня держаться за тебя.

Хайс несколько секунд молчал.

— То, что ты сказала в тот день... это правда?

— Что?

— Ты меня любишь?

— Сейчас это не имеет значения, Хайс.

— Ты права, я предполагаю, что это были эмоции момента. Ты запуталась, кому нужен такой идиот, как я?

— Не делай этого, не пытайся манипулировать мной, чтобы я почувствовала себя плохо и сказала тебе, люблю я тебя.

— На мой вкус, ты слишком умна.

— А ты слишком примитивен, тебе нужно усовершенствовать технику манипулирования.

Он наклонился ко мне, его лицо было в нескольких дюймах от моего.

— Ты меня любишь?

— А ты меня?

— Опять же, отвечаешь на один вопрос другим, кто должен усовершенствовать технику?

Я встала на цыпочки и легонько поцеловала его в губы, прикосновение сжало мою грудь, потому что я так по нему скучала, и, возможно, это был последний раз, когда я прижимала его к себе вот так, его губы были в пределах моей досягаемости.

— Тебе нужно, чтобы я это озвучила? — я облизнула губы и посмотрела ему в глаза.

— Я люблю тебя, Хайс Штейн.

В его глазах появился блеск, а уголок рта изогнулся в кривой улыбке.

— Ich liebe dich, Лия.

Мне не нужно было знать немецкий, чтобы понять, что это означает, что он любит меня.

Хайс поцеловал меня, но это было не нежно, его губы отчаянно двигались по моим, когда он обнял меня руками, чтобы прижать к своему телу. Исходившее от него тепло, момент нашего поцелуя и то, как бешено колотилось моё сердце, заставили меня осознать, насколько всё это было прекрасно, даже несмотря на всё то, через что мы прошли, чтобы дойти до этого. Несколько секунд я позволяла себе наслаждаться этим поцелуем, не думая ни о чем другом, не вспоминая.

К сожалению, в страсти наших губ, в наших движениях, в том, как мы прижимались друг к другу, как будто нам этого было недостаточно, было что-то очень четкое: прощание. Совершенство этого момента, этого поцелуя было рождено из открытых эмоций между нами. Не было ни масок, ни лжи, не было свидетелей. Только он и я, два подростка, которые были увлечены друг другом, двое фальшивых, которые нашли истину друг в друге и научились любить друг друга за саркастическими разговорами и насмешливыми взглядами.

Хайс остановился и положил свой лоб на мой. Мы ничего не сказали, потому что больше нечего было сказать. Мы были двумя людьми, отягощенными прошлым кровью и смертью, мы любили друг друга с ослепительной и опасной страстью, но этого было недостаточно. Иногда любить друг друга недостаточно.

— Полагаю, это конец.

Он поцеловал меня в лоб, и я крепко зажмурила глаза, наслаждаясь тем, что он прильнул ко мне ещё на секунду.

— Наша история никогда не была романтической, да?

— Нет, это была трагедия, но это не делает её менее интересной и не умаляет наших чувств.

— Хайс...

Он оторвался от меня.

— Когда-нибудь мы снова увидимся, Лия Флеминг.

На секунду я хотела попросить его остаться, не уходить, чтобы мы жили вместе, что мы могли бы... но я бы солгала, мы оба в конечном итоге причинили бы друг другу боль, потому что наступят времена расставить приоритеты. Кроме того, Хайсу и его семье нужно было многое исправить, им нужно было привыкнуть к новой жизни без Милы. И это был процесс, которым они должны были пройти как семья, у меня были свои проблемы, которые нужно было решить с моим отцом. Поэтому я изобразила улыбку и посмотрела на каждую его частичку, стоящего в дверном проёме.

Мы оба были участниками игры, жертвами и виновниками как чужих, так и своих собственных планов, и мы многое потеряли, потому что столкновение с монстром было не самым трудным, самым трудным было жить с последствиями, с ранами и болью. И особенно с расстояниями, которые нам приходилось преодолевать с теми, кого мы любили для их блага и для нашего собственного.

— Пока, Хайс.

— До встречи, Лия.

Ты когда-нибудь встречала с монстра, Лия?

Нескольких, включая меня саму. И одному из этих монстров, высокому, с саркастичной ухмылкой, удалось проникнуть в мои трещины и добраться до меня. Тот, кого, я была уверена, я не смогла бы так легко вытащить из себя, чьи глаза будут сопровождать мой разум в самые темные ночи, потому что "как только ты вступишь в игру с Хайсом, ты попадешь в его сети, единственный выход — смерть, потому что пока ты жива, Хайс Штейн всегда будет жить в тебе".