Он колдун, он ведун, он шаман, он проклят

Сам собою в трех мирах.

Под его ногой танцуют камни,

Или бубен у меня в груди?

© Мельница «Шаман»

Все их вещи Марджани отнес в дом, когда разгружал караван, и пришлось зайти за рюкзаком и снаряжением. Семья ювелира жила небогато, после того, как собрали дочери на приданое — и того беднее, но, несмотря на внешнюю обветшалость дома, внутри все было очень чисто и уютно. Старенькие, выстиранные занавески на окнах, собственноручно вышитые матерью и старшей дочерью, резная мебель, сделанная отцом и старшими братьями, детские рисунки и поделки, отдельная полка под уникальные минералы, которые ювелир никому не продавал, даже пара фотографий, потертых и потрепанных, из молодости — каждая мелочь дышала теплом и любовью друг к другу и к этому маленькому старому дому.

Даже чужим вещам нашлось здесь место: рюкзаки Рината и Тамары аккуратно лежали в углу, будто бы устало привалившись спинками друг к другу. Ринат прицепил подаренный нож на карабин и защелкнул его на поясе: так носить его было ближе, удобнее и надежнее. Пока Тамара осматривалась в большой гостевой комнате, он переложил большую часть ее вещей к себе, подтянул лямки рюкзака и бросил остатки дневника Миланы в едва тлеющий очаг. Больше ничему, кроме собственного компаса и интуиции, он не доверял. И долго еще смотрел, как огонь с аппетитом хрустит пожелтевшей и согнувшейся от влаги бумагой.

Старый ювелир подошел неслышно. Они стояли рядом и молчали, и каждый из них видел в этом пламени что-то свое. Наконец Марджани печально вздохнул:

— Ты ведь сам понимаешь. Не выйдет из этой затеи ничего доброго. Живым дороги на небо нет.

— Может быть, я буду первым, кто ее найдет, — невесело усмехнулся охотник. — Там, в небесном коридоре, Тамаре показали, что мы дойдем туда вместе.

— Дойдете, но вот выйдете ли?

Марджани взглянул на него с пронзительной тоской, так, что даже у Рината защемило в груди от этого по-отцовски грустного взгляда. По возрасту он вполне годился ювелиру в сыновья, да и дружны они были не первый год: расставаться, прощаясь навсегда, особенно больно. Он не мог понять и примерить на себя чувства старого ювелира, но сознавал, что никогда еще риск его охоты не был так велик. И ради чего? Выход только один. О поражении он старался не думать.

На рукоятке его ледоруба был выгравирован белый марал с ветвистыми рогами, на каждом отростке колыхалась ленточка-чалама. Ринат одним пальцем погладил обращенную на восток оленью морду. Точно такой же олень был на ноже ювелира, который накануне тот отдал ему.

— Марал — покровитель охотников, — задумчиво проговорил Ринат. — Когда ты успел сделать такую красоту?

— Пока тебя не было, — с гордостью приподнял брови ювелир. — Была ручка просто белая. А я выжег марала. Как на моем ноже. Думал, приманить его так удастся. Но он никому не показывается.

— Боится людей?

— Покровитель ничего не боится, — сказал Марджани со значением. — Он приходит, когда трудно, чтобы помочь. Много раз было трудно… но он не пришел. Может, придет к тебе.

Марджани пытливо взглянул на младшего товарища светлыми голубыми глазами с надеждой. Ринат неловко кивнул и поблагодарил. Местные придумывали себе покровителей, совсем как дети, верили в собственные сказки, и оттого жить им было легко: все объяснялось волей богов и духов, за жизнь, смерть, удачу и счастье ответственность лежала тоже на них, и подчиниться судьбе было не постыдным смирением, а достойным принятием.

— Точно не хочешь остаться? — прищурился Марджани, глядя, как Ринат колеблется, не в силах просто развернуться и уйти. — Хандагай — прекрасное место. Тихо, спокойно. Горы вокруг. Хочешь — встречай рассвет, а хочешь — закат на гребне. И никто сюда не доберется просто так, — добавил он, многозначительно взглянув в сторону выхода. Ринат понял, на что он намекнул, и с сомнением пожал плечами. Люди изобрели самолеты и вертолеты, факсы и телефоны, научились карабкаться по горам, опускаться на глубину больше ста метров и взлетать высоко в небо. Они считали себя покорителями мира, а мир смеялся, подбрасывая все новые и новые трудности и загадки. Люди становились жестче, а мир — мудрее, и эта гонка за мудростью не прекращалась никогда. Никто не может стать таким же, как тот, кто сделал этот мир. Подняться на небо и остаться там — живым не суждено.

— Я обещал, — вздохнул Ринат.

— Обещал тем, кто теперь за тобой охотится?

— Себе обещал. И тем, кому нужнее. Горное сердце способно вернуть чувства. Оно сильнее сердца обыкновенного, человеческого. Не зря же вокруг него столько легенд.

— Камень не живой, Ринат, — серьезно произнес Марджани. — Камень не способен ни на что. Только ты. И те, кто с тобой. Иди, не мне тебя удерживать. Но никогда не забывай, ради чего ты должен вернуться. Помни, что есть те, кому не нужен целый мир, если в нем не будет одного человека.

Они переглянулись, и старый ювелир неожиданно крепко обнял его, прижал к своему плечу его голову. Ринат был выше, ему пришлось наклониться, и он тоже растерянно обнял старого друга в ответ. Жесткие, загрубевшие ладони ювелира погладили его по голове, отечески ласково, с такой теплотой, которой он никогда не знал. В уголках глаз стало необыкновенно горячо. Трудно было прощаться с домом, который приютил и обогрел, и еще труднее — с теми, кто создал этот дом.

Марджани долго еще стоял на крыльце и смотрел вслед уходящим гостям. У ворот Ринат обернулся, с улыбкой вскинул руку, помахав ему в последний раз. Тамара, смущенно опустив голову, стерла слезинки.

На высоте трех с половиной тысяч даже по ровной дороге ходить было непросто: усталость сказывалась почти сразу же, стоило только начать двигаться. Она опускалась на плечи мягкой, давящей тяжестью, сжимала виски стальным обручем, сушила губы и горло. Постоянно хотелось пить, бросало то в жар, то в холод, после особенно долгих переходов перед глазами начинали плясать цветные пятна. Тамара все чаще прикладывала руку ко лбу, надеясь, что ее спутник не замечает. Он замечал. И постепенно замедлял шаг.

Из поселка уходило две дороги: одна, хорошая, засыпанная грунтом — на запад, в цивилизацию, другая, узкая, едва различимая между камней тропка — на восток, дальше и дальше от нее. Там, в туманной дали, дрожащей от густого раскаленного воздуха, поднимались горы такой огромной каменной стеной, какую еще не было видно ниоткуда. Практически вертикальные стены уходили в небо откуда-то из-под земли, пропасти казались бездонными, далеко внизу грохотала река Улай-Су, широкая и мощная, и облака клубились под ногами, как пушистый ковер.

Поселок оставался вдали, уходил в облака пестрыми пятнами домов, молитвенных камней и лент. Редкие, одиноко растущие ели и кедры попадались все чаще, тропинка, что вилась меж камней, все круче и выше уходила вверх. Бесконечное множество притоков Улай-Су разбегалось водопадами и ручьями, которые часто приходилось преодолевать вброд. Ботинки быстро промокли и отяжелели, в них хлюпала вода, и к тяжести в голове — от высоты и давления и за спиной — от рюкзака прибавилась нешуточная тяжесть мокрой трекинговой обуви.

На последнем повороте Ринат с плохо скрываемым сожалением обернулся назад. Хандагай уже скрылся в туманной дымке, и вокруг в звенящей голубой бесконечности простирались облака, облака, облака. Зеленое море тайги раскинулось под отвесными снежными стенами, и оттого это зрелище казалось еще более чарующим и невероятным: стояла страшная жара, от которой даже дышать было трудно, как в бане, но снег не таял и искрился на солнце, как посыпанный серебром. Отсюда, из долины Улай-Су, прекрасно просматривались вершины Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау, а пики Генерал и Дева выглядели не крохотными сияющими пирамидками, а суровыми, застывшими в камне гигантами, божествами. Здесь становилось понятно, почему Генерала пхади прозвали "отцом всех вершин', а Деву — «матерью всех богов». Их острые пики, едва заметно наклоненные друг к другу, образовали рогатую арку, сквозь которую пролегал путь к самому Храму Небесного престола. Казалось, что из долины до Храма уже рукой подать, но расстояние в горах обманчиво: от верховья реки до Храма оставалось, как минимум, три дня пути, если не больше.

Тайга сомкнулась над головой, затягивая в изумрудную глубину, но даже в тени леса не стало легче: теперь ветки больно хлестали по лицу и за шиворот сыпались иглы, а в ботинки набиралась трава и сухая хвоя. Бурелом то и дело вставал неприступной стеной, и Ринату приходилось долго разбрасывать в стороны ветки, бревна, проверять палкой ямы, спрятанные под мхом. После давешнего падения на осыпи Тамара все еще прихрамывала, пару раз угодила ногой в такую подземную дыру, и маленькая, почти незаметная травма все время напоминала о себе. Кедры и сломанные ветром сосны перекрывали дорогу — их никак нельзя было обойти, только перелезть сверху, высоко закидывая ноги, или снизу, цепляясь рюкзаком за все корни и сучья. Мхи, болота и густые колючие заросли не прибавляли легкости тропе.

На одном из привалов возле брода Тамара совершенно без сил рухнула на рюкзак и, запрокинув голову, лежала молча, зажмурившись от солнца. Ринат тоже устало вытянул ноги, обмахиваясь тонкой тетрадкой. Липкие дорожки пота струились по лицу и шее, от него щипало в глазах, и одежда становилась неприятно жаркой и тесной. Даже реки так нагрелись, что вода охлаждала совсем ненадолго.

Про эту долину говорил Доржи. Последний шанс остановиться, вернуться… Генерал и Дева не пропустят обратно. Может быть, дело не в том, что они — вершители судеб или кто-то еще. Просто, если ты принимаешь решение — назад дороги нет. Ты должен вернуться, но вернуться, лишь достигнув цели, дойдя до конца. Ринат незаметно погладил рукоятку ледоруба, на которой Марджани выжег образ покровителя охотников — белого марала. И то ли было так жарко, что железо мгновенно нагрелось, то ли родной инструмент с образом хранителя отозвался приятным теплом.

Преодолеть водопад оказалось не так-то просто. Мощная струя захлестнула выше колена, но Ринат крепко уперся обеими палками в камни и, широко расставив ноги, в три приема перешагнул гремящую воду. Шум стоял такой, что в двух метрах ничего не было слышно, и приходилось кричать — но голос у Тамары был настолько мягок и тих, что он мало что мог разобрать. Понял только, что она боится сорваться и удариться о камни, что угрожающе торчали ниже по течению. Немного подумав, раскрыл на всю длину свои трекинговые палки, связал их репшнуром в один длинный посох и протянул через поток. Тамара, опасливо проверив надежность конструкции, крепко схватилась за другой конец и с трудом перешла, держась, как за перила.

Но на водопаде препятствия отнюдь не заканчивались. Река Улай-Су, поднявшись из глубины пропасти, бежала здесь под невысокими, но крутыми берегами, и хотя была не такой широкой, как в Аршате, ее течение выглядело бурным. Пенные гребешки рассыпались брызгами, натыкаясь на острые камни, волны плескались, накатываясь друг на друга, и посередине течение хлестало особенно сильно, так, что даже дно выглядело неустойчивым: камни перекатывались, повинуясь ему, и за ревом воды их глухой стук казался шагами невидимого великана.

На другом берегу, скрытый от любопытных глаз среди берез и молодых сосен, стоял старый бревенчатый дом. На его крыше алела брусника, мох затянул стены, окна закрывала тонкая холщовая занавеска. Даже без описания Ринат узнал обитель того самого шамана, который невольно помог Доржи принять правильное решение.

— Нам нужно на тот берег, — крикнул он, обернувшись к Тамаре. За шумом воды она только кивнула, но бросила встревоженный взгляд на бурный поток.

— Как? — только и спросила она, даже не стараясь перекричать вой и грохот. Ринат пожал плечами.

Расстегнув пояс рюкзака, на всякий случай, чтобы тяжелое снаряжение не потянуло на дно, он палками проверил глубину. У берега было не очень глубоко, но на середине вполне могло быть и по пояс — значит, Тамаре даже больше. Однако вариантов перейти по-другому не оставалось: вдвоем навесную переправу они не протянут, бродов помельче не наблюдалось ни выше, ни вниз по течению. Мысленно обратившись к небесному духу Тэнгэру и богатырю Гэсэру, Ринат на мгновение закрыл глаза и решительно шагнул в поток.

Река с шумом и ревом бросилась в атаку. Волны разбивались прямо об него, захлестывая ледяными брызгами до лица и шеи. Несмотря на жаркий день, ледниковая река не прогрелась так, как маленькие ручьи, и от холода мгновенно свело ноги. Поперек такой силы каждый шаг давался с трудом, Ринат проваливался все глубже, вода уже доходила до пояса, а потом и выше. Палки скользили, камни в глубине предательски вылетали из-под ботинок. Гребешок пены рассыпался прямо перед глазами, и в тот же миг связанные вместе трекинговые палки не выдержали напора воды и вылетели из рук. Ринат пошатнулся, не удержав равновесие, и течение сбило его с ног, поволокло прямо на камни.

Где-то на берегу испуганно вскрикнула Тамара. Ринат лихорадочно пытался уцепиться за камни, но, мокрые и гладкие, они выскальзывали из рук, и он только напрасно натыкался на них всем подряд — и локтями, и коленями, и плечом. Тяжесть рюкзака не давала выплыть, и он его сбросил, с трудом выпутавшись из туго затянутых лямок, но это не очень-то помогло. Течение накрывало его с головой и не давало ни мгновения передышки, а потом с силой швырнуло на камни. Яркий луч солнца сквозь чистейшую воду сверкнул и ослепил. Он рванулся к этому свету, но очередная волна почти придавила его ко дну и протащила по камням. Стало холодно и темно.

Но вот что-то ткнулось в лицо — чужеродное, не принадлежащее реке. Исхитрившись подольше удержаться на поверхности, Ринат увидел веревку с петлей на конце и невысокий силуэт человека на другом берегу. Из последних сил он схватился за эту петлю, и с удивительной ловкостью неожиданный спаситель подтащил его к обрывистому краю. Едва коснувшись твердой земли, Ринат кое-как выполз на горячие от солнца камни, рухнул на колени и зашелся в приступе кашля, задыхаясь и выплевывая воду.

На левом берегу Тамара осенила себя знаком бога и устало потерла виски.

Хозяин дома — а это был именно он, — степенно подошел к охотнику и помог ему сесть в тени. Силуэт обрел голос и внешность и оказался совсем юным парнишкой, на вид лет двенадцати от роду. Черные волосы, давно не стриженные и неаккуратно отросшие до середины шеи, пронзительные синие глаза, почти до черноты смуглое лицо, загоревшее под таежным солнцем. Он встревоженно запрокинул голову охотнику, повертел из стороны в сторону, похлопал его по щекам.

— Ты как? — спросил мальчишка, присев на корточки рядом с ним. — Говорить можешь? Сильно тебя река потрепала. Духи проверяли, не хотели пускать.

— Спасибо, — хрипло прошептал охотник и, откашлявшись еще раз, выплюнул остатки горькой воды. — А ты кто такой?

Паренек обернулся к дому, словно ждал у него поддержки. Голубые глаза подернулись темнотой и погрустнели.

— Меня зовут Суэр. Я сын Хадара… Если вы искали шамана, то теперь я за него.

Не сказав более ни слова, мальчишка поднялся и спокойно направился к реке. Встав у кромки воды, низко поклонился, сложив руки у груди, произнес несколько слов на чужом, незнакомом языке, и вокруг будто бы стало тише. Суэр бесстрашно ступил на узкий и скользкий край торчащего из реки валуна. Его нога не соскользнула. Он сделал широкий шаг, перепрыгнув на камень, полностью облитый водой, и снова легко удержал равновесие. Пока Ринат тер глаза, пытаясь поверить в увиденное, мальчишка уже перебрался на тот берег, крепко взял за руку Тамару и таким же путем повел ее обратно. Ей подобной силы духи не дали, она соскальзывала и падала с камней, но сильные руки парнишки ловко удерживали ее так, что она промочила только ботинки и штаны до колен, ни разу не окунувшись в ледяной поток.

Едва ступив на сухую землю, Тамара бросилась к Ринату, обняла его так, будто не видела тысячу лет. В ее глубоких синих глазах плескались страх и тревога, ресницы и щеки были мокры от слез. Ринат улыбнулся и стер с ее лица мокрые дорожки, а она на одном вдохе прильнула поцелуем к его сухим обветренным губам.

Дом шамана показался охотнику знакомым: он очень напоминал избу Даши-Батара в Аршате, на краю поселка, на перекрестке трех миров. От бревенчатых стен исходило тепло и густой, мягкий запах свежего дерева, в углу тихо тлел очаг, на котором грел бока измятый и прокопченный походный котелок. На грубо сколоченных лавках лежали чистые, но кое-где дырявые покрывала, под потолком сушились связки трав, чая и ягод. На всех окнах и по углам горели свечи, но от них не было жарко: на легком сквозняке тихо колыхалась холщовая занавеска, и от дрожащего пламени по стенам плясали тени.

Суэр разобрал деревянный ящик, обложенный крупными кусками колотого льда, вынул бутылку с холодным молоком и налил две полных кружки. Ринат поблагодарил, взяв угощение двумя руками, как было принято, но пить не стал — только плеснул на порог и вернул хозяину.

— Прости, мне нельзя молоко. Порадуй лучше хранителей этого места.

— Могу налить чаю, — Суэр ни капли не обиделся и сам осушил кружку, а остатки в блюдце поставил возле очага. Чай из саган-дайли, брусники и земляники нравился Ринату куда больше.

— А где твой отец?

— Духи призвали его к себе… Около недели прошло. Какие-то недобрые люди его убили. Они пришли в наш дом, разбросали все, поломали обереги и бубны, побили посуду… Спрашивали про охотника, который идет за горным сердцем. Отец ничего не знал. А они подумали, что он скрывает, — мальчик вздохнул и нервно одернул длинные рукава старомодной льняной рубашки. Ринат неожиданно ловко перехватил его руку и закатал рукав, а потом нахмурился. Смуглые руки мальчишки были все в синяках и кровоподтеках.

— Они и тебя били?

— Досталось немного, — хмуро отозвался мальчик. — Но я верю, что отец ушел к светлым духам. Я говорил с ним… совсем недавно. Он сказал, что за горное сердце один отдаст самое дорогое, а другой заплатит самым дорогим. И мне кажется — его жертва далеко не первая и не последняя…

Неожиданно вспомнились слова Даши-Батара, который сказал почти то же самое. Только в его пророчестве было еще и про любовь. Тот, кто любит, и тот, кто лжет… Но в этой игре стояло слишком много фигур. Кто же эти двое?

Суэр сердито всхлипнул и вытер нос рукавом. Ринат молча привлек его к себе, погладил растрепанную вихрастую голову.

— Да примут светлые духи твоего отца, — проговорил он тихо и серьезно. — Мне очень жаль, но, кажется, это я — тот человек.