Там, у третьего порога,

Мерно-шелковые камни,

Бьется надвое дорога —

Слышишь? Правый путь идет на пристань,

Путь окружный в горы, к югу,

Но на свете нет дороги,

Чтобы нас вела друг к другу.

Мельница «Дороги»

Мальчик тихо отстранился и взглянул на него пронзительно. Что-то совсем чужое, недетское сквозило в этом взгляде, и Ринат, нахмурившись, опустил голову. Он сознавал, что в смерти старшего шамана есть и его вина, пускай даже косвенная: если бы не он, Хадар был бы жив, и мальчишка не остался бы сиротой. Но поворачивать назад уже поздно. Слишком много жертв забрало горное сердце, слишком тяжело было бы просить прощения у всех.

Вопреки ожиданиям, Суэр не стал кричать, плакать, ругаться или обвинять Рината в чем бы то ни было.

— Я это понял, — тихо проговорил он, и только голос надломленно дрогнул, выдавая всю тщательно спрятанную боль и горечь.

— Мне жаль, — повторил Ринат.

— Не стоит, — вздохнул паренек. — Ты не знал его, не любил, как отца, как друга, как брата. Ты не можешь его жалеть. Ты вообще никого не можешь жалеть. Жизнь и смерть борются в тебе, как два мира, к которым ты принадлежишь. Тебе решать, какой победит… Я не умею столько, сколько мог папа, но я постараюсь тебе помочь.

— Разве ты не должен меня ненавидеть? — горько усмехнулся охотник. — По человеческому закону, где чаще всего побеждает слабость.

— Законы куда сложнее, чем кажутся, — спокойно отозвался Суэр. — У меня нет причин тебя ненавидеть. Не твой нож его ранил, не твоя пуля.

— Но ведь я стоял за этим всем.

— Но ведь ты этого не хотел, — эхом откликнулся сын шамана. — Вас двое, а их шестеро. Тебе понадобится помощь, как бы ты ни храбрился. Позволь мне помочь, хотя бы ради папы.

Ринат ничего не ответил, только развел руками. Суэр говорил мудрее многих взрослых, а его озерные глаза совсем не походили на глаза юного беззаботного мальчишки. И дело крылось не только в недавней гибели отца, от которой он не успел еще оправиться: он смотрел на этот мир так, будто сам находился в каком-то ином. Синие глаза Тамары напоминали сапфиры, а у него словно искрились колючие льдинки.

Маленький хозяин дома не увяз в собственном горе. Он делал все привычное, и только этот печальный холод в узких глазах напоминал о том, что мальчишке пришлось пережить. Он спокойно собирал на стол, доставая из покрытых холстиной и льдом ящиков не самые свежие на взгляд овощи, странного вида кашу с крупными темными кусками внутри, хлеб, на вид зачерствелый. Продукты приносили редко из поселка благодарные жители, что-то росло в крохотном огороде, что-то можно было купить — но ужин выглядел совсем не богато. Тамара даже опасливо принюхалась, когда перед ней оказалась дымящаяся миска чего-то невнятного.

Ринат, однако, подмигнул ей и, подняв кружку чая обеими руками, сделал большой глоток за хозяина дома и бесстрашно зачерпнул целую ложку каши. На вкус еда оказалась совершенно обыкновенной, и даже приятной: горячая перловая каша была сдобрена грибами и хрустящим луком, хлеб вовсе не зачерствел, а был крепко поджарен с маслом, да и овощи оказались не пропавшими, а просто тушеными, и оттого потемневшими. Пока Ринат и Тамара с аппетитом ели, мальчик поднялся и исчез в дальней комнате за темной занавесью. Вскоре оттуда послышались грохот и неразборчивые вздохи.

— Иди, помоги ему, — улыбнулась Тамара. — Кажется, кто-то не дорос до верхних полок.

Хрустя сухарем, Ринат с готовностью пошел на помощь пареньку. Суэр пытался дотянуться до маски с большими черными прорезями для глаз и длинной белой бахромой, но не достал, повалив со стены бубен и посох, едва не вдвое выше его. Ринат легко снял маску с полки и протянул ему:

— Занятная штука. Папина?

— Да. Теперь моя, — серьезно ответил Суэр. — Я хотел камлать для вас. Духи просто так не пропустят на Небесный престол. А ты… Много приходило разных людей. Одним отец помогал, другие уходили сами. Но я знаю, что ты от пути не откажешься. Ты поможешь?

Мальчик вложил ему в ладонь маленький медный варган с головой оленя о семи рогах. Точно такого же зверя выгравировал на ледорубе и ноже Марджани, заметив, что белый марал приносит удачу тому, кто его увидит. Правда, живым его еще никто не встречал. Ринат сжал кольцо варгана, и медь отозвалась приятным теплом.

— Ты только скажи, что надо делать.

— Позови свою жену. И пойдем со мной.

Тамара все слышала, и звать ее не пришлось. Спорить с тем, что они не женаты, она не стала, да и Ринату не хотелось отвлекаться на такой пустяк: вместе они преодолели столько, сколько не каждая пара выдержит.

Солнце над рекой плавало в синем тумане. По обе стороны отвесными стенами поднимались крутые черные хребты, и острые пики сосен протыкали небо, золотистое от заката. Длинные рваные облака застыли над неровным краем перевалов, и ветер стих — ничто не нарушало сонного вечернего покоя. Птицы молчали, молчали звери. Только река привычным гулом перекатывалась по круглым камням, накатываясь волнами на преграды в течении. Темнота ползла по долине, заливая лес и низкие пологие холмы. Черные силуэты гор и деревьев казались застывшими в кипящем золоте чудовищами.

Мальчик-шаман остановился на большом плоском камне, что почти нависал над рекой, и обернулся лицом к своим спутникам. Белые рога, приделанные к его маске, от заката стали красными, словно светились изнутри. По смуглому лицу скользили тени. Наклонившись, он поджег небольшую охапку хвороста, что лежала на краю поляны, и подбросил к огню пару поленьев побольше. Пламя вспыхнуло и затрещало на сухом дереве.

— Что мне делать? — тихо поинтересовался Ринат.

— Играй, — ответил Суэр. — Ты все поймешь.

Охотник поднес к губам инструмент и дернул дрожащий стальной язычок. Густой гортанный звук прокатился по долине рассеянным эхом и рассыпался где-то в шуме реки. Ринат повторил еще раз, и еще, понял, что с глубоким выдохом получается лучше и громче. Опустился на самый край камня, так, что брызги от реки долетали ему в лицо, и, скрестив ноги, заиграл медленно и мерно, постепенно ускоряя ритм.

Вскинув руки к небу, Суэр хлопнул в ладоши, а потом поднял с земли бубен и резную колотушку, и гулкий звук, вторя варгану, эхом отдался в груди. Гулкие и проникающие до нутра удары бубна вошли в один ритм с нервным, дрожащим звуком варгана, и под треск костра и мерные звуки, будто сами горы вздыхали и ревели, юный шаман опустил маску на лицо и пошел против солнца вокруг костра. Обводя бубен кругом наверху, он то запрокидывал голову, то склонялся к самой земле, его худенькое щуплое тело двигалось совершенно немыслимо, будто исчез позвоночник и все кости, и он стал легким, бестелесным.

От долгого и глубокого дыхания во рту сделалось горячо и сухо. На короткий миг Ринат отнял инструмент и облизнул губы. Жар немного ослаб, и, чтобы не прерывать страшного и чарующего ритуала, Тамара подбросила дрова в костер — и оказалась лицом к лицу с шаманом, который уже совсем не был похож на человека. Маленькое, но отважное существо из другого мира плясало в свете золота, кланяясь духам земли, воды, гор и неба, неожиданно сильные руки гулко ударяли колотушкой в бубен, и варган вновь ожил, вытягивая откуда-то из-под земли дребезжащие переливы.

Искра попала на шарф Тамары, и она резким движением его скинула. А потом Ринат едва не уронил доверенный ему инструмент: вскинув к чернеющему небу тонкие руки, она сорвала с волос резинку, растрепав длинную густую волну цвета шоколада, и, вторя шаману, тоже закружилась в немом танце. Она не знала движений, не понимала обряда, но танцевала, как будто сама хранительница ночи спустилась на землю и слилась воедино с этими черными холмами, золотым закатом, немыми, величественными вершинами и поющим собственную песню огнем. Стройная, статная фигура молодой женщины в зыбком мареве теряла очертания, словно сама становилась тьмой и пламенем.

От мерных, ритмичных звуков голова кружилась, взгляд плыл и туманился, и Ринат снова ощущал себя в реке, но здесь течение было не страшным, а скорее, манящим и теплым. В огне виднелись едва различимые образы: седой старик и юная девушка, легендарный олень о семи рогах, Храм Небесного престола, лицо безымянного альпиниста, по-детски наивный взгляд Ромы. Ринат не мог отвести глаза, смотрел, как завороженный, вглядываясь в причудливые образы из прошлого и будущего. Все было правильно, по-другому и не могло быть, духи верхнего и нижнего мира не могли не принять их после того, как они проделали такой большой путь, преодолели столько опасностей. Много дурного случилось на этой дороге, многие отдали жизнь за горное сердце, однако невозможно полностью избавить мир от зла: в таком случае, добро потеряет собственную ценность. Да и вообще, существует ли зло, если все, что ни делается, происходит ради чего-то?

Ловко выхватив из огня горящую палку, Суэр начертил две огненных линии между собой и сидящим на краю Ринатом. Шагнул к нему, переступив невидимый порог, провел сквозь огонь Тамару, начертил огненный крест, словно закрывая ворота, и, гулко и долго ударив в бубен последний раз, бросил горящую палку обратно в костер. Отвязав от отцовского пояса две длинных черных ленты, протянул их своим помощникам.

— Черная чалама — символ очищения, глубокого и надежного, — послышался его голос из-под маски, вдруг показавшийся чужим и незнакомым, будто говорил не подросток, а древний старик. — Ее принято завязывать лишь два дня в году: когда открываются и закрываются Небесные ворота, в день равноденствия весны и осени. Но вам предстоит закрыть ворота раньше, чем это требуется. Будет расплата… Очистите свою душу перед богами и небом. Нужно завязать в ленту свой самый большой страх и сжечь в чистом огне, — сложив руки у груди, мальчик поклонился огню, реке и безмолвным вершинам. Ринат и Тамара встревоженно переглянулись.

— Каждый раз я думаю о смерти…

— Смерть неизбежна. Думать о ней — все равно, что приближать, — вздохнул охотник. — Давай сделаем, как он говорит. Иначе все это зря.

Тамара прикрыла глаза. Ее губы шевельнулись, словно страх был совсем маленьким и простым, и тонкие пальцы, дрожа от волнения, завязали крепкий узелок посередине черной ленты.

— Я давно не испытывал страха, но боюсь повторить ошибки прошлого и никогда не стать хорошим мужем и отцом, — неслышно проговорил Ринат и тоже одним движением затянул чаламу.

Страхи вспыхнули и истлели одновременно. Только искры взвились в темное небо брызгами золота, и гулкий вздох бубна пронесся над рекой.

Совершенно обессилевший, мальчик-шаман медленно опустился на колени у огня, но ритуал вытянул из него очень много: он не удержал равновесие и повалился на бок, в мягкую траву, нагретую за день солнцем. Поджав колени к груди, тихо застонал, неловко попытался избавиться от маски, и Ринат поспешил ему помочь, снял тяжелый костюм, наклонился с края камня, зачерпнул пригоршней воды, брызнул мальчику в лицо. Суэр протер глаза и сел, устало провел рукой по лбу.

— Ну, кажется, вот и все. Никто не посмеет удержать вас, — он слабо улыбнулся и широко зевнул, смущенно прикрывшись рукавом. Ринат поднял его, подхватив под локоть, и так, придерживая под руку, помог добраться до дома.

Все-таки возраст и опыт давали о себе знать: ритуал принятия был не очень трудным, наверняка старый шаман справился бы с ним проще простого, а мальчишке пришлось непросто. Он провалился в сон, едва голова коснулась подушки на старенькой деревянной постели; Ринат сам стянул с него сапоги и рубашку, а Тамара подошла с одеялом, но вдруг замерла у порога, осветив спящего мальчика свечой в плошке:

— Посмотри, у него все тело в синяках, — тихо ахнула она, прикрыв рот ладонью. — Звери, а не люди! Он же совсем ребенок!

— Ты как-то ухаживала за Митей, — взглянул на нее охотник снизу вверх. — У тебя получалось снимать его боль.

— Да, но в городе были лекарства, капельницы…

— Тома, он не в городе вырос. Для него тайга — лучший доктор, только сам он, наверное, не справляется. Или забывает о себе. Его вылечит речная вода, ягодные отвары, травы.

— Я не умею, — с сомнением опустила взгляд Тамара. — Если быть честным, это привычнее тебе.

Среди множества коробочек и ящиков Ринат отыскал свежесобранные ягоды и листья и, оставив Тамару приготовить отвар из зверобоя, брусники, желтого воска и тысячелистника, вышел на улицу. Ночь была необыкновенно тихой. Звезды высыпали на небо так часто и крупно, будто художник тряхнул над черным шелком серебряной кистью. Они плавали, покачиваясь, в реке, на страшной глубине, и казалось — у реки нет дна, и там, внизу, такое же небо.

Суеверно стараясь не задевать звезд, Ринат зачерпнул целый ковш холодной воды. Из дома уже сладко и терпко пахло ягодами и сушеными травами. Такая Тамара, с распущенными волосами, повязанными пестрым платком, колдующая у тихо тлеющего очага, была ему совсем не знакома, но нравилась куда больше и веселой беззаботной студентки-старшекурсницы, и подавленной рутиной и тяжелыми заботами уставшей женщины. Отблески маленького огня бросали таинственные тени на ее лицо и руки.

— Кажется, что-то получилось, — когда в котелке что-то закипело, она ловким движением сняла его с огня, подсунув палку под ручку, и поставила между двух плоских ледяных глыб. — Пусть немного остынет.

Суэр спал на спине, раскинувшись звездочкой и сбросив на пол тонкое лоскутное одеяло. Ринат присел на край постели. Во сне мальчишка выглядел совершенно безмятежным, только крохотная вертикальная складка на лбу выдавала все его тревожные сны. Осторожно протянув руку, Ринат пригладил его растрепанные вихры, почти такие же черные и длинные, как у него — Суэр не проснулся, так устал после ритуала, что даже не пошевелился. И тогда, не боясь разбудить, чистой тряпицей, смоченной в целебном настое и холодной воде, Ринат бережно протер все видимые глазу синяки и ссадины, на несколько самых больших наложил аккуратные легкие повязки. Мальчик улыбнулся сквозь сон, словно отозвался на такие знакомые, ласковые прикосновения тайги и речной воды.

Охотник долго еще не мог уйти. В груди вдруг сделалось горячо и больно. И пусть Суэр говорил накануне, что он не может никого жалеть и не должен испытывать эту привязанность к незнакомым людям, он не только не мог ничего с собой поделать, но и не хотел, чтобы это странное чувство, болезненное, но такое приятное, уходило. Из чужих разговоров он знал, что именно умение сочувствовать оставляет человека человеком. Только люди способны заботиться друг о друге, любить, оберегать. Не инстинктивно, как мать-волчица охраняет своих детей, а по своему желанию, по зову сердца. Потому что есть более глубокое чувство, присущее только человеку, и имя ему — любовь к ближнему.

Ринат долго еще сидел у постели мальчика-шамана, пока Тамара не заглянула и не позвала его. Он задернул холщовую занавеску и сел на узкий топчан у очага, вытянул ноги.

— Я понимаю, тебе этого не хватало, — мягко улыбнулась Тамара. — Но сейчас выспаться и отдохнуть тебе нужнее.

Ринат послушно прилег, укрывшись своей же штормовкой, и Тамара юркнула ему под руку — греться. Он обнял ее, уже по привычке, притянул к своей груди и зарылся носом в мягкие шоколадные локоны. Она пристроилась головой там, где сердце, прикоснулась ладонью. Чем ближе к осени и к самым высоким вершинам, тем дольше и холоднее становились ночи, и выпадала крупная роса, и по утрам под ногами хрустел иней. В маленькое окно избы шамана сквозь сдвинутую ветром занавеску заглядывал острый снежный пик Генерала.

Тамара быстро уснула, прижавшись к охотнику, а он долго лежал без сна и задумчиво изучал трещинки на бревенчатом потолке. Вдали от людей, от дурных, опасных камней ему было очень хорошо и спокойно. Привычный зов и манящее чувство, требующее бросить все и заняться новыми шурфами прямо здесь и сейчас, конечно, преследовало его на местах крупных, хороших месторождений, но он давно научился не отвлекаться от собственной цели и собирал камни только тогда, когда на это было время.

В ту ночь его впервые посетила мысль — что, если остаться здесь, в Салхитай-Газар, даже если он найдет горное сердце и вернет чувства всем, кто их потерял, и себе в том числе? В городе он был чужаком, изгоем, а здесь — давно и прочно стал своим. Здесь были друзья — семья ювелира Марджани, старик Даши-Батар, теперь и юный шаман, который открыл им Небесные ворота. Тамара тоже смогла приехать в горы, несмотря на то, что так не любила их, и тоже казалась здесь своей — из головы не выходил ее танец во время ритуала, и то, как ее манили реки и озера, и даже то, как быстро ее приняли и полюбили пхади. Чужаку не открывают дорогу к сердцу, а она давно перестала быть чужой. Так, может быть, они сумеют начать заново, но по-другому?