Хандагай. 3500

Только войдя на тихий, еще сонный двор, охотник понял, насколько он на самом деле устал за минувшую ночь. Мягкая трава, покрытая прохладной росой, приятно колола босые ноги, но сбитые в кровь пальцы и все царапины, оставшиеся от каменной осыпи, саднили и горели, будто он ходил по углям или колючим веткам терна. Прихрамывая, он добрался до скамейки под пестрым навесом и обессиленно откинулся на войлочную стену полуоткрытой беседки, похожей на юрту.

Тамара принесла таз с холодной водой и, пока он приходил в себя, сама обработала его раны и ссадины, осмотрела и перевязала растертые запястья, а потом, обняв его голову ладонями, заглянула в лицо, убрала со лба вьющуюся прядь.

— Что с тобой? — тихо спросила она. — У тебя глаза стали совсем черные.

— Мне кажется, что сегодня горы приняли меня во второй раз, — проговорил он задумчиво и провел рукой по лицу. — Помнишь, я говорил, что так бывает — когда тебе очень нужна помощь, просто попроси, и она придет? В этом нет никакой магии, но люди так не привыкли верить в бескорыстие, что полагают — деньги решают все. Горы дают такую помощь, которую за деньги не купить. Но и не ко всем они так… могут повернуться лицом.

— Что случилось? — повторила Тамара. — Там, на перевале… Ты ведь не просто ходил посмотреть?

Она взяла его руки в свои. Задумчиво потрогала холодные влажные повязки на запястьях, прильнула щекой к одной из них. Ринат шутливо пощекотал пальцем ее подбородок.

— Милана готова заполучить горное сердце любой ценой. У них есть оружие, какие-то гаджеты, я не знаю. В бумажной карте и внутреннем компасе они точно не нуждаются. Но знаешь, в таком случае непонятно, для чего я нужен им, — проговорил он, гладя то ее щеку, то плечо, то мягкую растрепанную косу. — Они и сами прекрасно доберутся до Небесного престола, если скачают себе карты и будут их придерживаться.

— Может быть, потому, что только ты сможешь его взять, — послышался голос из-за плотной занавески юрты, и внутрь заглянул молодой гийнханец с копной курчавых черных волос, серебряной серьгой в ухе и удивительного, изумрудного цвета глазами. Тамара поднялась, одернула водолазку, смутившись своей нежности перед незнакомцем, а тот, по обычаю сложив руки лодочкой, поклонился им обоим. — Амитофо. Меня зовут Доржи. И я когда-то ходил за горным сердцем.

— Ты тоже охотник? — Ринат даже привстал в изумлении.

— Был, — белозубо улыбнулся парень и, отогнув полог, вошел в беседку-юрту и сел на траву, скрестив ноги. — Ходил за камнем, далеко ходил, все лето не бывал дома. Денег много заработал, дом построил, мать, отца сюда привез. А доволен не был.

— Потому что дом — полная чаша, но все время тебе чего-то не хватало, — задумчиво добавил Ринат.

— Счастья у меня не было, — коротко вздохнул молодой гийнханец. — Не в камнях счастье, не в золоте. Не в тех вершинах, что ты сам прошел, а в тех, что ты прошел, чтобы вернуться. А потом я встретил дочку ювелира. С ней мне было так хорошо, как ни с кем другим. С отцом она меня познакомила, он научил меня не только собирать камни, но и делать их красивыми, чтобы я не продавал ювелирам, а сам мог торговать. Камней у меня много. Да и другие охотники много приносят. И я перестал ходить в горы. Только так… гулять если. Смотреть. Не искать.

— И ты смог сопротивляться дару?

— Трудно было, — качнул курчавой головой Доржи. — Камни тянут к себе. Но любовь тянет сильнее. Я люблю Лаани и не хочу, чтобы однажды она проснулась вдовой. Пусть мы будем не так богаты, но зато вместе.

Ринат помолчал. Когда он еще жил в Оросе и только собирался уезжать, все вокруг только и говорили и в глаза, и за глаза, что таким, как он, не место среди обычных людей. Что тайга рано или поздно заманит его к себе, что ему станет невыносимо в каменных, городских лесах, среди людей, которые будут казаться ему слишком открытыми, слишком ранимыми. Что еще больнее тем, кто не чувствует чужую боль, потому что легче разделить страдания на двоих, и нет ничего страшнее, чем среди десятков и сотен людей ощущать собственное одиночество. Что дар — это нечто безусловное, проклятие, переданное с рождением, и что только горы могут… даже не вылечить — только помочь.

Но молодой горец Доржи нашел другой выход. Вопреки всему он выбрал любовь. В борьбе с самим собой трудно выйти победителем, потому что ты сам не знаешь, чем обернется победа, и не выйдет ли поражение слишком дорого. Одни, как Доржи, считали дар лишь способом, возможностью, не привязывались к нему и не цеплялись, как неизлечимо больной цепляется за свой недуг, уже не представляя без него жизни. Другие, как Милана, — сами приходили к нему, отдавали все живые, настоящие чувства в обмен на одно-единственное, которое в конце концов и губило их.

— Говорят, что те, кто искал горное сердце, умирали, — задумчиво заметил Ринат. — Почему же ты жив?

— Потому что я вовремя повернул назад, — пожал плечами парень. — Чтобы добраться от мира белых господ к Небесному престолу, нужно пройти большой путь. Лететь на самолете до Атакура, потом — машина или автобус до Аршата. Потом еще много-много дней на лошади или пешком, как ты ходишь. Из Аршата — в Хой-Готол, через Сайгут, Хрустальное кольцо, можно, как караваны, через Хандагай, можно, как большинство охотников — через Усть-Сар. А потом вверх по течению Улай-Су, и тогда назад повернуть уже нельзя. Говорят, что Генерал и Дева обратно не пропускают. Умирают все, кто пытался повернуть обратно после Небесных ворот.

Смуглое, плоское лицо Доржи сделалось скорбным: много его знакомых и товарищей погибло на этом маршруте, кто попадал в лавину, кто — под камнепад, кто тонул в реке или оказывался в завалах. «Белые господа», которые стремились на восхождения любой ценой, совсем не дорожили жизнью пхади, гийнханцев, не ценили ничего, кроме собственных желаний. Они платили большие деньги за то, чтобы добраться сюда, чтобы увидеть «крышу мира», на расстоянии вытянутой руки посмотреть на мать всех вершин и отца природы, Деву и Генерала. У местных жителей, коневодов, носильщиков, гидов, не оставалось выбора, однако даже если они старались удержать белых туристов от опасных решений, те пренебрегали советами и все равно погибали, утаскивая за собой и своих спутников.

Ринат почувствовал, как Тамара крепче сжала его руку, переплетая замком пальцы. Он и сам не раз вспоминал слова знакомого пхади о том, что надо пройти семь рек, семь долин и семь перевалов, прежде чем откроются те ворота, которые дважды пройти нельзя — ворота вершин Небесного престола. Оставалась последняя долина, самая большая, самая высокая, самая опасная — долина реки Улай-Су, и после нее отступать будет некуда. Только вперед, только вверх. Сможет ли Тамара? А сможет ли он сам, после всего, что случилось, после всех смертей, случившихся из-за него?

— Когда я решил пойти за горным сердцем, в долине Улай-Су я встретил старого шамана. Он жил в ущелье между скал и целыми днями молился, — продолжал Доржи, рассеянно вертя на запястье обережный браслет из аметиста, турмалина и кварца. — Я спросил у него о священном камне, но он отказался о нем говорить. Сказал только, что вечный поиск не принесет мне счастья. Не только мне — никому. И тогда я повернул назад, совсем чуть-чуть не дойдя до последнего перевала. Испугался, струсил… Но, может быть, только поэтому я жив.

Снаружи послышались звонкие голоса: родители Доржи уже принесли свои дары семье невесты, и теперь пришла очередь парня преподносить им хадаг, угощения и золотые монеты. Молодой ювелир поднялся, почтительно поклонился Ринату и Тамаре, улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

— Я помогу тебе, Ринат, я уверен, что ты сильнее меня и дойдешь до конца, если осмелишься. Буду рад видеть вас на празднике, — он снова поклонился и побежал к дому, встречать членов своей новой семьи.

В беседке-юрте снова стало тихо. День обещал быть ясным, воздух, напоенный густой влагой после грозы и ночного дождя, казалось, можно резать ножом. Уже во дворе пахло жареными лепешками с сыром и зеленью, запеченным бататом, густым паром свежесваренного риса с грибами и карри. Только сейчас Ринат понял, как он был голоден: в последний раз ему посчастливилось поесть перед тем, как они с Тамарой поднимались на перевал Хрустальный. С тех пор прошло почти двое суток, и кроме привычного мятного леденца, который выручал от перепадов высоты, он ничего не ел.

Тамара сидела рядом, держа его руки в своих и осторожно прикасаясь к холодным влажным повязкам на запястьях. Снова вспомнились слова Ромы о том, что дар сам бережет своих охотников, позволяя им выздоравливать гораздо быстрее, и все несчастные случаи обходятся им не так дорого, как обыкновенным людям. И Федор тоже подумал, что Ринат — не совсем человек. А он уже и сам не знал толком, что из этого — правда. Ожоги и ссадины болели и ныли, но он был почти уверен, что все далось ему не просто так. Быть может, молитва небесному духу Тэнгэру, которую он вознес на Хрустальном перевале. Быть может, действительно воздействие дара. А может, такая жажда к жизни и свободе, что на обожженные руки и на разбитые в кровь ноги тогда ему было плевать.

Раньше никто не пытался ему угрожать, никто ничего не просил и не требовал. Он приносил камни пару раз за сезон, если погода благоволила и тайга была открытой, — ходил и в третий, самый опасный и холодный. К его третьему возвращению всегда выпадал снег, но самолеты из Ороса по-прежнему летали в Салхитай-Газар и перевозили людей и ценные грузы. Он получал деньги, отправлял большую часть Тамаре, жил от экспедиции до экспедиции. И никто не пытался его ни в чем ограничивать.

Ринат сразу понял, что о горном сердце не стоит никому рассказывать. Существуют такие легенды, о которых все знают, но мало кто в них верит — общие сказки, которые скрашивают вечера и пугают маленьких детей, а иных взрослых заставляют задуматься. Горное сердце, чистейший аметист с халцедоновым агатом внутри, было и сказкой, и целью, и поучительной историей, и баснословным богатством, которого еще никто не видел — кроме людей того племени, что, по легенде, его охраняют, поддерживая в порядке Храм Небесного престола, где и хранится этот камень.

Теперь, когда Ринат понимал, что не отдаст горное сердце ни Руслану, ни Милане и ювелирам ни за какие сокровища, он не знал, что будет с ним делать, даже если повезет и они доберутся до Храма и престола. Согласно все той же легенде и запискам из оставшихся обрывков дневника Миланы, горное сердце могло вернуть чувства тем, кто их потерял, вдохнуть жизнь в окаменевший мир, сделать охотников обыкновенными людьми. Ринат порой ловил себя на том, что был бы счастлив, если бы судьба повернулась к нему именно этой стороной. Никакие богатства мира не сравнятся с богатством души, способной на чувства, на любовь и сострадание, способной разделить радость и принять на себя боль, способной быть чем-то большим, чем пустой сосуд для памяти.

Но также Ринат понимал и то, что отказаться от дара ему будет непросто. Привычка быть скалой проросла в нем так глубоко, что сделалась чертой характера. И отказаться от тайги, от этих гор, от сверкающей на солнце белоснежной короны вершин, от бурных рек и звонкой тишины малиновых закатов и рассветов он уже не сможет. Нет такой силы, которая могла бы забрать у него эту привычку. Потому что, забрав однажды, горы, леса и реки не отпускают. Никого и никогда…

Ринат очнулся, когда что-то мягкое и теплое коснулось шеи. Ласковые руки Тамары снова тронули повязку на его правой руке.

— Как ты думаешь, — Тамара положила подбородок ему на плечо и прислонилась щекой к колючей щетине. Даже от ее волос и кожи терпко пахло дорожной пылью и карри. — Те, кто поворачивал назад у самых ворот Небесного престола, не возвращались. Умирали. Почему?

Ответа Ринат не знал наверняка. Но понимал, что практичная и рациональная Тамара не очень поверила в сказку о горах, которую услышала от Доржи.

— Потому что походы чаще всего завершают в рамках сезона. С мая по август безопасно ходить практически по любым маршрутам, и даже восхождения на вершины Небесного престола обычно планируют на июль и начало августа, — начал он медленно, подбирая слова и думая, насколько правдиво звучит эта версия. — Те, кто совершил восхождение, обычно спускаются по другую сторону перевала Ветреный, к морю. И до цивилизации добираются на кораблях. И хотя многие говорят, что альпинизм — это отдых и развлечение, эти люди просто не были на восхождениях. Спускаясь, ты отдаешь вершине все силы, все чувства и эмоции. После нескольких минут, часов, дней счастья ты так опустошен, что едва передвигаешь ноги и не видишь ничего перед собой. Горная болезнь, постоянная высота, голод, холод, напряжение — а ведь еще бывают дожди, лавины, камнепады, дикие звери, тяжелые броды, падающие деревья, а кто-то не возвращается и с восхождения, сорвавшись в пропасть или замерзнув у ледников. Просто люди напуганы легендой, и сам поход настолько долгий и трудный, что пройти маршрут до конца сродни подвигу. Но такая штука… если бы до горного сердца никто никогда не доходил, то о нем бы и не знали.

Догадавшись, Тамара тревожно взглянула на него.

— Поэтому ювелиры хотели заполучить тебя. Потому что ты никогда не отступаешь.

— Ты мне льстишь.

— Нет. Просто знаю тебя очень хорошо, — сдержанно улыбнулась Тамара. Впервые после расставания он увидел в ее глазах такую долгую ласковую нежность, с которой она смотрела на него очень давно. Никакие сапфиры и топазы в мире не были ему дороже этих глубоких синих глаз. Ринат неожиданно подхватил ее и устроил у себя на коленях. Тамара смущенно обернулась в сторону входа, но полог был задернут, из дома доносились голоса, пение, смех, бодрый перезвон колокольчиков и монет. Двум счастливым семьям сегодня не было дела до третьей, маленькой, хрупкой, собранной по осколкам, но не меньше других заслужившей этого счастья.

Августовский день, солнечный, ясный, густой и влажный после ночного дня, выдался знойным. Солнце проникало сквозь неплотно сшитые лоскуты ткани, длинными тонкими лучами нанизывая на себя полутемный шатер, пылинки, поднимающиеся над землей. Сладко и терпко пахло свежей травой и хвоей. И сквозь эти привычные таежные ароматы уютный и домашний запах шоколада и земляники кружил голову гораздо сильнее жары.

Отбросив в сторону шкуры, заменявшие сиденья, они лежали на теплой земле, зеленой перине из травы и невзрачных цветов, головой к голове. Их руки сомкнулись и сплелись крепким замком. Повязки на запястьях давно согрелись под солнцем и перестали охлаждать, и Ринат сдернул их, перевернувшись на спину, потянул к себе Тамару, стянул черную мрачную косынку с ее головы. Густой водопад ее шоколадных волос рассыпался по плечам, защекотал его лицо и шею. И, может быть, он ничего не чувствовал, но с каждым взглядом и каждым тихим звуком ее голоса по телу словно пробегали разряды молний.

Но до грозы было еще далеко.

Жаркая водолазка полетела прочь, обнаженная спина утонула в мягком, слегка колючем покрывале из трав и цветов. Тонкие и нежные пальцы Тамары исследовали его выгоревшие светлые пряди, вечную линию загара на шее, шрамы на плечах, на груди — камни, веревки, страховки, неудачные падения и что-то еще, о чем он никогда не расскажет, а она никогда не узнает. Она гладила и целовала каждую черточку, каждую царапину и старые светлые следы, словно заново вдыхала в него жизнь, а он ощущал, как сильно и глухо бьется сердце о ребра изнутри, словно рвется наружу, прочь из этого тела, скованного внушенными и собственными «нет».

Когда лед Великого озера Халуун замерзает на долгую и холодную зиму, можно дождаться весны и тепла, тогда он оттает наверняка. А можно бить этот лед, кромсать, ломать, упорно и настойчиво, и рано или поздно вода хлынет из ледяного плена, бросится вперед и вверх, бурля и шумя, как мощный горный поток. Старики говорят, что такая вода — живая.

Зной солнечного дня уже не казался такой страшной жарой. Теплая и нежная кожа Тамары, уже отмеченная сероватым горным загаром, сладко пахла таким знакомым и давно забытым домашним уютом, летними ягодами, любимой выпечкой. Ринат закрыл глаза, не желая просыпаться, и, притянув ее к себе, крепко прижался губами к ее тонким обветренным губам. На одном вдохе, на одновременных ударах двух сердец этот поцелуй остановил время. Задыхаясь в головокружительной сладости, глубже зарываясь пальцами в волну мягких локонов и слегка прикусывая ее послушные губы, он целовал ее как в последний раз, пытаясь запомнить, навсегда запечатлеть в памяти эту слабость, темноту в глазах, горячее сбитое дыхание и нежность ее ласковых и теплых рук. Может быть, скоро чувства уйдут совсем, но это не исчезнет из памяти.

Но ведь получилось у Доржи сопротивляться? Получилось выбрать живую, настоящую любовь, вовремя остановиться? А может быть, он просто моложе, и Ринат с выбором маршрута уже опоздал?

Они отстранились друг от друга, дыша тяжело и тихо, будто долго бежали в гору. Тамара положила голову ему на грудь и ладонью накрыла неровные края старого шрама. Он легко и невесомо поцеловал ее волосы.

— Я не отдам тебя этим камням, — прошептала она, и он ощутил, как дрожит и сбивается ее голос. — Слышишь? Я сама стану камнем, если это потребуется.

— Будем вместе пускать на себя альпинистов и выращивать топазы, — пошутил Ринат. Тамара, усмехнувшись, легонько стукнула его кулаком в плечо.

— Зачем тебе горное сердце, если оно уже бьется у тебя внутри?