Долина Хрустальная. 3000

После Сайгута популярные туристические треки заканчивались и начинались сложные маршруты, которые, кроме охотников, проходили самые отчаянные. Эти тропы, надежно укрытые от посторонних глаз мхом, болотом и буреломом, знали шаманы и монахи, носильщики и местные, знакомые с каждым сантиметром леса. Ринат планировал более долгий, но и более легкий маршрут, однако Нима показал, как пройти к нужному кольцу перевалов не просто напрямик, а еще и в три раза быстрее, и грех было не воспользоваться советом.

Тайга сопротивлялась. Идти становилось все труднее. После поселка лес неожиданно начал густеть, наполняться непролазным буреломом: огромные, тяжелые ветви и стволы поваленных вековых кедров перекрывали дорогу, под ногами пружинил влажный серебристый мох, на котором шагать было не легче, как по мягкой перине. Солнце садилось быстро, уползая за мрачную гряду гор. Ринату то и дело приходилось останавливаться, чтобы разбросать особенно крупные завалы, расчистить тропу, и до темноты пройти удалось совсем немного.

Мужчины шли и ругались, злые, взмокшие, раскрасневшиеся. Милана с трудом удерживалась, но тайга будто и ей не давала пройти, цепляясь ветками и колючками за одежду, за волосы, будто нарочно ее рюкзак застревал в узких просветах между деревьями, а под ботинками внезапно обнаруживались такие ямы, что она проваливалась по колено. Тамара шла намного легче, хотя и ей доставалось от дикого густого леса, и у нее на щеках и предплечьях поблескивали влажные красные царапины и ссадины. Но она не жаловалась. Шагала молча и упрямо, придерживая колючие ветки для тех, кто шел сзади.

Яркий луч фонаря пробился сквозь густой серый сумрак и выхватил из темноты тени деревьев — длинные, изогнутые, как тела чудовищ. Остальные торопливо включили фонари за проводником, боясь, что света одного не хватит на всех. Милана нашла в темноте руку Рината и крепко сжала холодной ладонью его ладонь.

— Мы скоро дойдем до лагеря? — спросила она, напряженно оглядываясь.

— Почти дошли, — равнодушно откликнулся Ринат. — Когда лес начнет редеть, можете приглядывать место под палатку. Сегодня сделаем костер на ночь.

— Зачем? Не холодно, — пожала плечами Милана.

— Отпугивать диких животных, — ответил Ринат и, высвободив руку, подбросил рюкзак за плечами и зашагал вперед, ловко разбрасывая перед собой небольшие, но колючие завалы.

Вскоре болотистая местность, окружавшая поселок, постепенно сделалась суше и тверже, и на камнях стали появляться отмечающие тропу туры. Ели стали мельче и реже, вокруг посветлело, несмотря на то, что ночь уже поднялась из глубины трещин и разломов и ползла к перевалам. Где-то внизу, правее тропы, под обрывом шумела река, напитавшаяся за день ледниковой водой. Присмотрев пологое место на самом краю между живой зеленью и мертвым, молчаливым камнем, Ринат поднялся на небольшой холм с плоской вершиной, сбросил рюкзак и вытряхнул из него палатку:

— На сегодня все.

Милана радостно скинула все вещи. Федор, уже по привычке, пошел искать хворост, а Рома, осторожно оглянувшись и убедившись, что их никто не слушает, тронул Рината за рукав:

— Можно тебя на минуту?

— Поставим лагерь, тогда отойдем, — непреклонно ответил Ринат. Без лишних возражений Рома помог ему расправить тент, и, когда Тамара продела холодные железные дуги в легкую конструкцию палатки, лагерь был почти готов.

— Я не взяла спальник, — вдруг заметила она, перетряхнув весь свой рюкзак, и беспомощно взглянула на мужа. — Ты говорил, что ночи холодные…

— У меня два. Состегнем, — ответил он. — займись пока костром, чтобы не мерзнуть.

Тамара накинула теплую мембранную куртку, собрала волосы под бафф, оставив только густую рваную челку, и принялась складывать колодец из принесенного Федором хвороста. Вскоре на сухих ветках заплясало золотистое пламя, и, убедившись, что больше им ничего не угрожает, Ринат захватил рюкзак с пустыми бутылками и направился вниз. Рома бросился следом.

— Ты куда?

— Наберу воду на ужин и на ночь.

— Поговорим?

— Говори, — спокойно откликнулся Ринат. Пока они добрались до реки, лагерь остался далеко вверху, голоса проглотила тишина, и только далекий рыжий огонек, приглушенный сумерками, прыгал в темноте, напоминая о том, что они не остались одни посреди тайги. Ринат осторожно подобрался к воде, перепрыгнул по большим камням на середину реки. Рома полез к нему, захватив оставшиеся бутылки.

Ледяная вода шумела и грохотала по камням, взмывая брызгами выше роста сидящих и охлаждая разгоряченные непролазной тайгой лица и руки. Мощный поток глухо стукнул в плотное пластиковое дно и забился, пойманный, с возмущенным плеском. Ринат сосредоточенно следил, как наполняются фляги, и видел, как в дрожащем отражении нервно ерзает на скользком мху Рома.

— Ну, говори, — напомнил он, вытащив из холодного потока третью наполненную бутылку и растирая помороженные пальцы.

— Элина — не та, за кого себя выдает, — наконец выпалил молодой охотник. — Ее зовут Милана, и она пытается втереться к тебе в доверие. Только я еще не понял, для чего.

Ринат мрачно подумал, что подозрительно много людей пытаются втереться к нему в доверие, и Рома в том числе, а вслух равнодушно отозвался:

— Ну и что? Я уже знаю ее настоящее имя.

— А цели? — прищурился Рома.

— Догадываюсь. Ты мне лучше ответь, зачем ты мне все это говоришь?

Рома смешался. Пролил воду, набранную с таким трудом, и Ринату пришлось отнять у него бутылку и придержать за рукав штормовки, чтобы тот не упал в течение. Светлые серые глаза парня в свете фонаря тревожно блеснули, взгляд поплыл, словно он смотрел глубже, чем просто в лицо своему собеседнику.

— Потому что я видел, как ты заботишься о нас. Обо всех нас, даже когда отдых больше всего нужен тебе. Я заметил, как тебе откликаются чужие беды, как ты готов тратить свое время и силы на то, чтобы помочь другим. В Аршате, пока я к вам не присоединился, я жил у шамана и слышал от людей, как ты просто так дал бедному торговцу договор на семь тысяч тенге, чтобы его дочь могла выйти замуж с приданым. А Милана… я слышал, как они с Федором обсуждали, что будет, если ты… если с тобой произойдет какой-нибудь несчастный случай. Милана хочет, чтобы ты не вернулся с этого маршрута. Понимаешь?

Ринат пристально посмотрел ему в глаза. Тревожный, почти детски испуганный взгляд Ромы бегал туда-сюда, пальцы нервно сжимали холодное и мокрое горлышко фляги.

— Я знал давно, — негромко сказал он и неожиданно улыбнулся краем губ. — А то, что ты не можешь решить, на чьей ты стороне, это я тоже понял. И я не собираюсь умолять или принуждать тебя. Просто знай, что никто ничего не делает просто так, просто потому что ему что-то взбрело в голову. У каждого есть цель, но не каждая цель оправдывает путь к ней. Реши, с кем ты готов идти до конца. Настаивать я не буду.

Луна светила ему в лицо, лишний раз подчеркивая ранние морщины вокруг глаз от яркого восточного солнца и пыли, темные круги усталости. И от этого света в глубине обманчиво-мягкого взгляда охотника поблескивало что-то чужое, непривычное обыкновенным людям, одновременно манящее и пугающее. Если бы Рома не знал, он бы никогда не принял его за того, кем он был.

— Человек с чувствами в нашем мире — как огонь, — задумчиво проговорил он, взглянув вдаль, где ярко блестели блики от костра в их лагере. — Он существует сам по себе, как и все мы, но привлекает других чуть больше, потому что рядом с ним никогда не бывает того ощущения болезненной пустоты, которое приравнивается к смерти. Любые чувства означают, что ты еще жив. И все, кто тянутся к чувствующим людям, прежде всего тянутся к жизни.

— Но еще людям нравятся чудеса, и я — как раз одно из них, — усмехнулся Ринат. — Успешный охотник, не утративший чувства — вот это интересно, правда? И с камнем говорить умеет, и человечность не потерял до конца. Мы так привыкли к тому, что в одном нам дается, а в другом — отнимается, что завидуем чужим победам, не зная, сколько за ними крови, боли и поражений. Ты хочешь стать похожим на меня, но разным людям не дается одна и та же дорога. Я не против, но ответь на вопрос сам для себя: ты хочешь быть со мной или не хочешь быть против? Это принципиальная разница.

С этими словами Ринат закинул рюкзак с бутылками за плечи и, спрыгнув по камням на берег, пошел наверх. Когда он обернулся на осыпи, Рома все так же стоял на мшистом валуне, сунув руки в карманы и задумчиво глядя в реку. Ринат не стал его звать.

В лагере было тихо. Уютно потрескивал костер, озаряя теплым рыжим блеском край палатки, усталые лица и сцепленные на коленях руки. Далекий шум реки Улай-Су, сопровождавший группу почти всю дорогу, уже сделался привычным, как ветер и редкие крики одиноких ночных птиц. В котелке, подвешенном на самодельную треногу из трех крепких ветвей, закипело немного воды; Ринат вылил еще три литра, бросил в кипяток рис и щедро заправил своей любимой приправой из вяленых томатов с базиликом и перцем. Местные ели рис в каком угодно виде, и он тоже привык.

Тамара помогла ему разложить порции по легким алюминиевым мискам — Милана выхватила свою так, будто боялась, что туда подложат ядовитую змею. Теперь, зная о ее двуличии, Ринат невольно подмечал все странности еще ярче: она косо смотрела на Тамару и сторонилась ее, часто, оставаясь в одиночестве, оглядывалась по сторонам и внимательно прислушивалась, словно кого-то ждала или что-то искала. Тамара подсказала ему, что она ищет золотые топазы: условные знаки от компании, которая идет по их следам. Место ночевки Ринат нарочно выбрал в стороне от тропы и, как ни присматривался к малейшему блеску в траве, уникальных драгоценностей не находил.

Сайгут, построенный на высоте около трех тысяч, по сравнению с Хрустальным кольцом располагался в низине. Сразу от места ночевки вела тропа, которая углублялась в ту самую долину, по форме похожу на чашеобразный цирк, а оттуда резко шла на подъем к связке перевалов Хрустальный-Чонсар. Таинственные спутники Миланы будут там через три дня, а они — завтра утром: значит, есть время отдохнуть.

Высота действовала на всех. Путники страдали от мигрени и расстройства желудка, ни у кого почти не было аппетита, всех одинаково клонило в сон, а стоило лечь, как голова болела с новой силой. Раздав всем обезболивающее и снотворное, Ринат выудил из рюкзака еще одну палатку, маленькую, легкую, с полутора дугами и тонким брезентовым тентом. Поставил ее за пару минут между двумя раскидистыми кедрами по другую сторону костра и вернулся, плеснул себе в кружку еще чаю: у Тамары он получался особенно вкусным.

— Зачем тебе отдельная палатка? — поинтересовалась Милана, от которой не ускользнуло ни одно движение охотника. Ринат устало вздохнул:

— Я предупреждал, что не люблю большие компании. Хочу поспать в тишине и не слушать, как вы с братом шепчетесь полночи.

Милана прищурилась:

— А не ты ли говорил, что одиночки погибают первыми? Да и, к тому же, — она потянулась к его руке и провела горячей от костра ладонью от запястья к локтю, — без тебя будет холодно.

— Я не бросаю вас и не ухожу. Просто хочу поспать в приятных для себя условиях, — резонно заметил охотник. — Я обещал показать дорогу, куда нужно, но не нанимался греть вас ночью и петь колыбельные.

Она нахмурилась и отпустила его руку. Подбросив в костер еще дров, он добавил:

— Идите спать. Завтра будет трудный день. Нас ждут подъем на километр по вертикали и сильная жара.

Федор безропотно поднялся и, крепко сжимая виски двумя пальцами, побрел в палатку. Милана раздраженно фыркнула и последовала за ним. Рома почему-то так и не вернулся, но Ринат слышал, как у реки хрустели кусты и что-то плескалось: вероятно, он решил на ночь глядя принять холодный душ.

У костра осталась только Тамара, но и она поднялась уходить, зябко кутаясь в мембранную штормовку, когда Ринат стал гасить землей и водой большой огонь. Костер шипел и трещал, но сдавался, тлели последние угли, и ночь потянулась к людям длинными лапами, холодными и влажными от росы.

— Мне тоже идти в большую палатку? — тихо спросила Тамара, мягко коснувшись его плеча.

— Против тебя я никогда ничего не имел, — улыбнулся Ринат и сразу же почувствовал, как ее тонкие замерзшие руки скользнули к нему под жилет, принялись легко массировать натруженные рюкзаком плечи, отыскивать под жесткой водолазкой вечно напряженные мышцы. С трудом заставил себя поймать ее руки и остановить: на мгновение от этих легких прикосновений стало удивительно хорошо и тепло.

— Если хочешь, то пойдем со мной, — тихо сказал он и не узнал собственного голоса, неожиданно охрипшего.

Взвизгнула молния, под потолком зажегся фонарь, и маленький, тесный, но такой уютный мирок палатки отгородился от большого и враждебного таежного мира. Тамара потянулась к мужу, ласково провела обеими ладонями по его отросшей колючей щетине, пригладила его волосы, развязала тонкую бечевку, стягивающую низкий растрепанный хвост, и, запустив пальцы в короткие и густые темные волны, притянула его голову к себе. От ее узких и холодных ладоней ему вдруг стало жарко сильнее, чем от костра, и, поддаваясь ее неловким, неуверенным, будто смущающимся самих себя ласкам, он вдруг обнаружил, что они лежат на мягких спальниках и теплых вещах, разбросанных в беспорядке, что его ботинки как-то сами собой оказались в тамбуре, а ее руки незаметно забрались под его водолазку, и от соприкосновения разгоряченной и холодной кожи по телу словно пробегали колючие искры.

От нее мягко и по-домашнему уютно пахло земляникой и шоколадом. Даже по прошествии семи лет он помнил, как она по утрам вставала готовить завтрак — сырники или оладьи с крепким чаем и ягодами, — и в квартире витал такой же неуловимый запах беззаботного детства и лета, и никакие искусственные духи не могли его заменить. В отличие от холодного и терпкого крема с мятой и хвоей, которым пользовалась Милана, этот запах обещал уют и заботу.

Зарывшись носом в густые и мягкие волосы Тамары, Ринат притянул ее спиной к себе, спрятал в крепком кольце рук и погасил фонарь. Палатка потонула в густой темноте, и их нежность сразу же стала намного откровеннее. Тамара прижалась затылком к его груди. Сердце дрогнуло от этого странного чувства, забытого, но на поверку оказавшегося необходимым, как воздух. Он дышал и без нее, но с ней это было легко и спокойно.

— Ни одно мое «прости» не будет достаточно искренним, пока я не докажу это поступками, — тихо проговорил Ринат. Согревшиеся ладони Тамары мягко легли на его широкие жесткие запястья и слегка прижали.

— Я тебе уже говорила. За то время, пока тебя не было, я тоже изменилась и многое поняла. Мы оба сделали выбор, и мой выбор был делить свои чувства на два. Твоей силы хватит на мою слабость, а моей любви хватит на нас двоих.

С этими словами она повернулась и, не позволив ему ничего ответить, первая прикоснулась губами к его губам. Всего мгновение — но, разделенное таким образом на двоих, оно замерло, как сорвавшееся с губ нечаянное рваное дыхание, как ветер, пролетевший с шорохом по палатке и затихший где-то в траве.

— Я буду любить тебя даже тогда, когда у меня отнимут возможность наслаждаться этим, — прошептал Ринат. Тамара ничего не ответила, ее глаза блеснули в темноте палатки, но этого довольного блеска, в котором мелькнула радость сквозь уже давно прижившиеся там усталость и горе, было ему достаточно.

Неожиданно где-то в подреберье сжался колючий комок. Ринат замер, ненадолго отстранившись, Тамара, удивленно приподнявшись на локте, стряхнула растрепанные пряди с его лица:

— Что такое?

Он коснулся ладонью груди, вдохнул осторожно и медленно. Боль отозвалась долгим и протяжных эхом.

— Оденься, — коротко бросил он и резко включил свет. Тамара сощурилась и заслонила глаза рукой. — Не выключай фонарь. У меня в кармане штормовки нож, возьми.

— Что происходит? — испуганно прошептала она, однако нож послушно нашла, раскрыла и крепко сжала тонкую рукоять.

— Надо кое-что проверить, — нахмурился охотник и зажал рукой запястье с обережными браслетами, которые вдруг стали обжигающе горячими. — Будь здесь и никуда не уходи. И никого в палатку не пускай, пока не убедишься, что это я.

— Осторожно, — попросила она, слегка коснувшись его руки на прощание.

Тревога росла, увеличивалась, теснилась в груди. Наскоро зашнуровав ботинки, Ринат скользнул рукой по поясу брюк, убедившись, что еще один нож на своем месте — прицеплен к карабину, — и тихо выбрался на улицу. В темноте ярко освещенная палатка осталась последним островком безопасности. А опасность витала в воздухе, такая же осязаемая, как густая и влажная ночная прохлада.

В одной водолазке было холодно. Ринат поежился, но тут же протер лицо сухими ладонями, стряхивая остатки сна, и, сжимая нож в кулаке, неслышно пошел к лагерю.

Костер догорел, только от тлеющих угольков поднимался легкий, едва уловимый серебристый дымок. Примятая трава распрямилась, из большой палатки тоже доносилось только тихое сонное дыхание, а ботинок из-за угла тамбура выглядывало только две пары. Рома так и не пришел.

Стараясь успокоиться, Ринат глубоко вздохнул. Зябкое и колючее ощущение внутри напоминало зов камня, такое бывало, если ему удавалось найти отличную жилу. Вот только на этот раз зов был тревожным, отчаянным, больше похожим на крик о помощи. Обойдя лагерь и убедившись в том, что он пуст, Ринат короткими перебежками спустился до реки. Не помнил, как пролетел кувырком последние пару метров, цепляясь за торчащие корни, как ободрал щеку, влетев в колючие кусты, а остановился лишь тогда, когда увидел Рому.

Он лежал на широком плоском камне, и одна рука его покоилась на груди, а другая свешивалась в ледяное течение. Вода билась об эту застывшую безжизненную руку, и холодные брызги летели ему в лицо, но он их уже не чувствовал. Пестрый свитер потемнел от крови, и темная кровавая дорожка сползала с камня в реку, и густые тяжелые капли медленно падали в течение, окрашивая отблеск луны в красный.

Ринат потянулся к нему, но наткнулся на пустой и безжизненный взгляд и понял, что искать биение сердца бессмысленно. Рукой Рома тщетно пытался зажать рану, но пальцы бесполезно застыли на мокрой и липкой ткани, аккурат на груди разорванной ножом.

В пронзительной тишине плеск реки вдруг сделался глухим и далеким. Ринат сжал виски двумя пальцами и выдохнул сквозь зубы, прогоняя остатки стреляющей боли. Камень — темный, сильный аметист на цепочке, который он сам отдал Роме в доме шамана, — действительно звал его на помощь, но он опоздал. Да и природа как будто очнулась уже не вовремя. Ринат провел ладонью по лицу Ромы, закрывая ему глаза. Он был уверен, что Рома выбрал правильную сторону, хотя и не успел на нее прийти.