Тамара вскоре уснула, уставшая от долгой дороги, от горя и волнения. И будто не было этих пяти лет разлуки: точно так же она приникла головой к груди бывшего мужа, и он, лежа в темноте без сна, гладил и перебирал ее мягкие темные волосы, гладил хрупкое плечо под темной водолазкой. Она оказалась намного сильнее него. Выдержала, когда он струсил. Стояла до последнего там, где он отстранился. На ее плечи легла вся боль целиком, ведь разделить на двоих они ее не могли.

Ринат напрасно пытался вспомнить сына, его лицо, искаженное косоглазием и застывшей от паралича мимикой. Черты вспоминались лишь отдельно: хрупкие, совсем не развитые руки и ноги, большая голова на тонкой шее, плечи — одно выше другого. Детская кроватка, инвалидная коляска. Вечные капельницы, кислородные маски, от астмы. Сначала Тамара даже прикладывала ему фотографии в письмах, но он их не хранил. Боялся собственной реальности, от которой думал, что сбежал.

Может быть, тайга и благоволила ему. Но лишь потому, что он отдал свою жизнь в обмен на ее богатство и тайны.

Когда Тамара уснула глубоко и крепко, ее дыхание сделалось ровнее и тише, Ринат аккуратно выскользнул с узкой постели, накрыл жену вторым пледом и, захватив ботинки, чтобы не стучать тяжелой подошвой, неслышно вышел на лестницу. Деревянный дом спал, вздыхая, поскрипывая и постанывая во сне. Бревна и доски, отслужившие не один десяток лет, походили на стариков. Молельные ленты в доме выцвели, перья поистрепались, обереги робко шуршали под ночным ветерком.

Ринат спустился вниз, в общую обеденную комнату. По полу тянуло холодом: хозяин, Нима, не спал. Он сидел на крыльце, скрестив ноги, и смотрел вдаль. В руках его летал небольшой прямой нож с ручкой, переплетенной кожей — местные таким часто пользовались. Нима любил дерево, работал с ним всегда, когда нечем было занять руки, и в его доме все было сделано, сложено, вырезано им самим. Когда-то у горца была большая семья.

Ринат тихо подошел и сел рядом. В ночной тишине звонко трещали цикады, и нож тихо шоркал по дереву. Нима молча подвинулся.

— Не спится, — заметил он то ли вопросом, то ли просто озвученной вслух мыслью.

— Не могу уснуть, — согласился охотник. — Внутри все болит и ноет.

— Ты не ранен? — обеспокоенно поднял голову Нима.

— Нет, это… не то, — нахмурился Ринат. — Ты потерял двоих сыновей, Нима. Ты поймешь, о чем я.

На тяжелых маршрутах пхади нередко погибали. Они защищали своих подопечных, рискуя жизнью, таскали непосильные грузы, питались скудно, проходили опасные участки первыми, чтобы провесить страховочные веревки, перила, станции, подставить лестницу. На одном из таких маршрутов, во время большого восхождения на вершину Генерала, в обслуживающей группе были старшие сыновья Нимы. Техника безопасности не была нарушена, все шло по плану, но на середине восхождения, когда группа прошла самый трудный участок — ледопад Кахтари, — с соседнего склона сошла лавина. Погибло одиннадцать альпинистов из пятнадцати, а потери пхади никто не считал.

Но с того дня у резчика Нимы поседели виски и навсегда погрустнели живые голубые глаза.

— Твой сын умер, — вздохнул горец и посмотрел на луну странно блестящими глазами. — Мне жаль, Ринат. Что теперь ты будешь делать?

— Не знаю… Наверно, все так же. Работать. Ходить в тайгу.

— Зачем? Ведь теперь тебе ни к чему столько тенге. Если не будешь больше ходить в тайгу — авось, и проживешь подольше.

— Зачем? — эхом откликнулся Ринат. — Я зарабатывал не для себя. Цели больше нет. Жизни больше нет. Мне уже тридцать семь, и в ближайшее время чувства закономерно исчезнут. Тогда жить совсем будет незачем.

— Как это незачем? — изумленно вскинул брови пхади. — Ринат, жизнь — это дар Неба, и отказываться от него нельзя! Ты будешь проклят, будешь вечно скитаться между мирами, и тогда уж точно не будет никакого счастья. Горы забрали моих сыновей, забрали мою жену, но дали мне третьего сына. Я не смог дать старшим детям образование, не смог оплатить их школу, и потому они ходили в горы, носили вещи белых туристов. Но младший сын держит меня на земле. Я снова буду стараться ради него, жить ради него. Счастье — это не вечная штука, Ринат. Невозможно все время быть счастливым. Но горе дает почувствовать счастье острее.

— А если я ничего не чувствую? — в отчаянии воскликнул он. — Совсем ничего?

Нима вздохнул и посмотрел на него долго и ласково, как на провинившегося ребенка. Жесткой загрубевшей ладонью коснулся его заросшей щеки и внимательно заглянул в глаза. Пхади можно было дать как сорок лет, так и все шестьдесят, но в глубине его чистого, светлого взгляда плясала вечная лукавая улыбка, свойственная молодым и веселым людям.

— Представь, Ринат, что один человек — это скала, а другой — ручей. И вот лавины, камнепады и землетрясения создали скалу, а река, разделившись на миллионы маленьких ручейков, побежала по той земле, на которой скала стоит. Вода камень точит. Меняет его форму, цвет, делает его особенным. И она никогда не стоит на месте. Гроза ли, буря, солнце или жара — ручей загрязнится, но очистится под землей, высохнет почти до капли, но дожди снова напитают его. Ручей пробьет в скале дыру, сделает ее гладкой, податливой. Вода — это жизнь, Ринат. А камни… камни ставят на могилах.

Охотник поднялся, сунув руки в карманы. Горец говорил мудро, но сложно, и чтобы понять его, надо было знать его судьбу.

— Подари своей жене еще одного ребенка, Ринат, — добавил пхади тихо и осторожно. — Вы еще молоды, у вас впереди если не все, то очень многое. Сделав счастливым другого человека, своего самого близкого, ты и сам будешь счастлив. Ты будешь бороться за себя. А она — за тебя и за ваше общее счастье. И никакие камни, никакой дар не будут сильнее вас двоих.

— Ладно, достаточно на сегодня философии, — охотник потер виски, поморщился, как от зубной боли. — Мне нужна помощь, Нима. Ты лучше меня знаешь поселок и местных. Кто-нибудь приезжал сюда за последнюю неделю, из «белых туристов»?

— Да, были, — горец задумчиво потер подбородок. — Они ездят на большой черной машине и вынюхивают про тебя.

— Про меня? — удивленно переспросил Ринат. — Что ж ты молчал? Про жизнь да про счастье, а по делу — ни слова.

— Потому что не в этом дело. Что с того, что они катаются по горам? Как будто и без меня ты не догадывался, что за тобой следят. Твой заказ, видно, слишком большой. Слишком ценный. Живым тебя не отпустят.

— И что мне делать? Отказываться уже поздно.

Вместо ответа горец вдруг резко воткнул нож в крылечко и поднялся. Росту он был невысокого, но сидящему Ринату показалось, что он закрыл собой весь серебристый лунный свет. Глаза его загадочно блестели.

— Чем ты готов рискнуть за себя и за Тамару? Как высоко готов пойти, чтобы добыть то, чего ищешь?

— А ты знаешь, что именно мне нужно? — усмехнулся Ринат. — Я ведь никому не говорил.

— Тебе нужна не вещь, Ринат. Не аметисты и не километры. Тебе нужен покой. Все это время, все те пять лет, что я тебя знаю, ты всегда был, как ветер: ходил, не зная усталости, пролетал мимо, туда, обратно. Стремился, сам не зная куда. И вот теперь тебе больше не к чему стремиться, но ветер не может сойти со своего маршрута. Так и ты — не можешь все бросить и уехать в столицу, домой. Твой дом — здесь. А еще — здесь, — с этими словами пхади мягко коснулся смуглой морщинистой ладонью его груди. — И еще — там, где она, — многозначительно повел он бровью, посмотрев наверх. — Как высоко ты готов пойти, чтобы защитить свой дом, Ринат?

Прервавшись, Нима умолк, довольный своей пламенной речью. Ринат коснулся флиски там, где тронула его рука пхади, и задумчиво прикрыл глаза. Будто что-то теплое шевельнулось внутри в ответ на прикосновение.

— До конца, — тихо ответил он.

— Тогда идем. Я покажу тебе этот конец, — так же негромко и торжественно ответил Нима и ловким движением отправил нож в кожаные ножны на поясе.

— Я позову Тамару, — Ринат поднялся, но пхади остановил его жестом.

— Не надо. Пусть спит. Это должен увидеть только ты.

Усмехнувшись, охотник пожал плечами и последовал за ним.

Двор остался позади, и ночной поселок казался совсем неживым, притихшим в холодном лунном сиянии. Покосившиеся горные хижины вырастали из-под земли в беспорядке, под ногами валялись палки, доски, обломки. Без рюкзака, горных ботинок и трекинговых палок идти было непривычно, но пхади гордо шествовал впереди, словно шел на важную миссию, и ему ничего не оставалось, кроме как держаться следом. На этот раз дороги он не знал, и внутренний компас тоже не работал.

Когда путники миновали поселок, тайга сразу же сомкнулась у них за спиной голубыми ветвями елей. Грунтовая дорога сразу же превратилась в узкую, едва различимую во мху тропинку, откуда-то появились торчащие из земли корни, поваленные деревья, колючие кусты и торчащий во все стороны бурелом. Пхади перебирался через завалы, то пригибаясь под вековым кедром, то перепрыгивая ворох березовых веток, а Ринат, которому все-таки простые дороги были привычнее, шепотом ругался, в очередной раз получив веткой в лоб. Идти приходилось медленно, сражаясь за каждый десяток шагов. Лес хватал за волосы, за одежду, оставлял на руках и лице кровавые царапины, но отступал перед тихим упорством.

Легкие предрассветные сумерки скользили туманными тенями по зеркальной поверхности реки, что вынырнула из-под камней и теперь сонно несла воду вдоль дороги, тихо вздыхая и плескаясь. В конце лета светлело долго, и у воды было совсем темно, но этот сизый светящийся полумрак, пронизанный сиянием низкой луны и крупных, колючих звезд, будто поднимался из глубины озер, охватывая тайгу и горы тусклым неведомым светом. Пахло мокрой землей и хвоей, вода с шелестом набегала на камни, где-то одиноко вызванивала ночная кукушка.

Но вот сонное ворчание реки смолкло вдали, дорога начала забирать круто вверх, и идти стало легче, несмотря на резкий подъем: ветки больше не хлестали в лицо, мягкий пружинистый мох сменился землей и камнями, а вскоре лес и вовсе расступился, пропуская идущих на открытое пространство долины-чаши.

По обе стороны резко вздымались высокие каменистые стены, будто огромное озеро ушло, оставив пустые берега. Глубокая вымытая полусфера по краю была изрезана пиками и перевалами. Среди туристов такую долину называли «цирк», но цирка такой идеальной формы Ринату еще не доводилось увидеть. Эта дорога вела в противоположную сторону той, куда они собирались изначально.

— Нам нужен вон тот перевал. Хрустальный, — смуглый палец Нимы ткнул в широкую улыбку меж двух рогатых вершин.

— Это Хрустальный? — воскликнул Ринат, с трудом сдерживая изумление. — Но я был с другой стороны. Отсюда до него еще три дня пути.

— В обход — да. А я покажу тебе короткую дорогу. Она труднее, и пройдут ее не все, но ведь и не все должны идти рядом с тобой, правда? — пхади хитро улыбнулся и подмигнул, и Ринат молча последовал за ним, пообещав себе не удивляться.

Узкая тропа, отмеченная турами из плоских камней, ползла наверх, то исчезая на крупной осыпи, то петляя по самому краю. Нима карабкался уверенно, ощупывая ногами камни и стараясь не наступать на живые, неустойчивые. Ринат, привычный к перевалам, с трудом успевал за ним. Последние метры на крутых осыпающихся скалах дались непросто: пришлось взбираться почти по вертикали, цепляясь руками за острые камни. Маленький и верткий горец легко очутился наверху, на седловине перевала, и сверху протянул руку своему спутнику. Уперевшись руками в колени, Ринат перевел дыхание, огляделся по сторонам и замер, не в силах вымолвить ни слова.

За пять лет в Салхитай-Газар ему доводилось видеть многое: и водопады с многоэтажный дом, и круглую радугу, и непроглядную стену дождя, и сверкающее золото на дне горной реки, но такого он не видел еще никогда. Вдалеке, насколько хватало взгляда, простиралась изумрудная долина, постепенно переходящая в темные каменные осыпи, а те, в свою очередь, стремились к небу так высоко, что на них лежал снежный покров. И первые лучи рассвета сверкали на этом снегу ярче драгоценных камней, и горы тонули в золоте, белизне и густых, тяжелых облаках.

Острые пики стремились на восток, как корона из пяти вершин: слева — Генерал, справа — Дева, между ними — три брата, Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау. Встающее солнце ярко освещало долину, и там, где до него дотягивались тучи, клубилась тьма — живые кучевые облака бродили туда-сюда, цепляясь тяжелым свинцовым брюхом за скалы. А в глубине горного венца, надежно скрытый от тех, кто смотрел бы снизу, возвышался храм Небесного престола: изящная пирамида из белого камня, увенчанная золотым навершием и сверху донизу украшенная цветными лентами. До него оставалось еще много дней пути, и издали ленты выглядели пестрым пятном, а золото на пике сверкало крохотной искрой.

Ринат невольно сделал шаг поближе. Из-под ботинок с шорохом посыпались мелкие камни, он наткнулся на незримую холодную преграду, как будто невидимая рука удержала его от падения; неловко переступил, удерживая равновесие, и стряхнул с ветровки влажный след.

— Показалось…

— Нет, не показалось, — улыбнулся пхади и, отвязав от пояса одну из своих молельных лент, протянул руку с ней. В долине было тихо, ветер спал, но лента всколыхнулась, дрогнула. — Это дух Тэнгэр, по-вашему — Небо. Он охраняет Небесный престол, — благоговейно прошептал Нима, сложив руки лодочкой у груди. — Если тебе понадобится, ты всегда можешь его позвать. Попросить совета или помощи. Но злых мыслей он не потерпит. Накажет тебя.

— Но я же не шаман, — с сомнением оглянулся Ринат. — Как я могу говорить с духами?

— Для разговора с природой не нужна магия, — серьезно ответил пхади. — Это маленькая хитрость. Надо просто верить. Если захочешь — позови, если будешь в нужде — попроси, и ничего в этом нет дурного. Если ты во что-то веришь, оно ведь случается, так?

Ринат не ответил. Глядя на сверкающие вдали пики Небесного престола, он незаметно раскрыл ладони и, хотя никакого дождя не было, — почувствовал, как их касается что-то холодное и влажное. Быть может, это и правда был высокогорный ветер, вбирающий в себя влагу и холод с ледников. Но местная легенда нравилась ему куда больше.

В горах мистика часто бывает обнаженной, дикой, такой, в которую никогда не поверишь в городе, будучи серьезным и рассудительным человеком. Здесь люди готовы поверить во все, что угодно, только бы избежать необъяснимого ужаса — так и оживают йети, Черный Альпинист, Белая дева, Ледяной старец, небесные воины и многие другие, обыкновенно скрытые от скептических глаз и сердец. А здесь, далеко от привычной жизни, где не ходит транспорт и не ловит связь, сердце нараспашку, и люди верят, потому что легче жить с верой.

Так было всегда. Испокон веков люди сами придумывают себе сказки и сами вдыхают в них жизнь. Ведь у каждого в жизни должна быть собственная сказка, в которую можно верить, несмотря ни на что. Так придумали олимпийских богов и языческий пантеон, домовых, леших, русалок и прочую нечисть. Если страх наделить внешностью, голосом и способностями — он станет похожим на самого человека, а человек, как известно, смертен и отнюдь не бесстрашен. Став ближе к своему страху, сделав его на себя похожим, можно взглянуть ему в лицо и тем самым стать сильнее.

А ему есть за что сражаться и есть что беречь. Даже теперь, когда отчаяние захлестнуло с головой, впору было остановиться, увидеть свою цель, осознать, что путь от земли до неба существует на самом деле. Что будет в его конце? Кто знает… Но нельзя обрести знания, не пройдя путь до них. И нельзя допустить к этому знанию тех, кто обойдется с ним не во благо.

Пока Ринат смотрел на далекий храм и снежные пики, исчезающие во тьме и золоте, Нима поклонился на все четыре стороны света, завязал ленту на небольшом камне и оставил его на седловине.