Сайгут. 2700

Она обняла его за шею и положила голову на плечо, и он прижал ее к себе, крепко, но бережно, ощущая ее легкую хрупкость. Такая родная и близкая, усталая после долгой дороги, задумчиво-печальная, она совсем как раньше легонько щекотала шею дыханием и завитками мягких темных волос, от нее все так же пахло ягодами и сладкой ванилью. Прильнув колючей щекой к ее щеке, он глубоко вздохнул, стараясь покрепче запомнить этот сладкий аромат беззаботного прошлого, эту легкую нежность молодости, которая безвозвратно ушла.

Только с ней он еще немного чувствовал себя живым. С ней — и с горами. И если горы брали плату за жизнь, то она не требовала ничего.

Но тут же страшная и тревожная мысль закралась в его сознание. На мгновение он подумал, что обрадовался встрече, хотя и не испытал ничего, кроме некоторой ностальгии. Она никогда к нему не приезжала, только писала, даже не пыталась узнать, где он и что с ним, и не только потому, что не хотела или боялась столкнуться с обманчивым счастьем прошлого — просто не могла, привязанная к их общим обстоятельствам.

— Митя? — прошептал Ринат, аккуратно взяв ее за плечи, отстранив и внимательно заглянув в большие синие глаза.

— Да… — едва слышно выдохнула Тамара, и ее губы задрожали, но она не заплакала. Слез уже не было. Просто не осталось.

Он крепче прижал ее к себе, и она, спрятавшись от собственного горя в его теплых объятиях, молча и сильно вцепилась в мягкий флис кофты, как в последнюю опору.

Нима тактично вышел, прикрыв скрипучую дверь и оставив огарок свечи в плошке на скамейке.

Ринат медленно опустился на колени и обнял ее за пояс. Она положила холодные ладони на его голову, запустив пальцы в растрепанные черные пряди, притянула к себе. Он не видел ее в ту минуту, но готов был поклясться, что она запрокинула бледное лицо кверху и сглотнула слезы, застрявшие комом в горле.

— Его больше нет, — прошептала Тамара. — Все было зря. Я думала, что он идет на поправку, даже писала об этом тебе, но потом ему стало хуже.

— Как он… — Ринат споткнулся на полуслове, не в силах произнести нужное, и провел сухой и жесткой ладонью по лицу. — Как это случилось?

— Он просто не проснулся. Просто перестал дышать…

Тамара не выдержала и разрыдалась, бессильно опустившись на пол рядом с ним, то и дело вздрагивая от беззвучных рыданий в крепком кольце рук бывшего мужа. А он стоял на коленях, гладя ее по голове и шепча что-то успокаивающе-неразборчивое, и ощущал, как горло перехватывает тесным обручем на каждом вдохе.

Он понимал, что это однажды случится. Знал, что с такой болезнью, какую диагностировали их сыну еще в младенчестве, мальчик не проживет долго. И все-таки страшная весть одним махом выбила все дыхание из груди и землю из-под ног, и он не находил в себе сил даже успокоить Тамару: просто не знал, что сказать, чтобы не обидеть ее невольно, не представлял себе, что чувствует мать, потерявшая ребенка, не знал, что должен чувствовать отец, ведь и хорошим отцом он, по сути, не был. И в то же время казалось странным, что и его сердце тоже неожиданно дрогнуло и оборвалось, рухнуло в бездну. Видно, особенно сильные чувства все-таки еще не исчезли совсем. Тогда он был бы благодарен своему проклятому дару, если бы он забрал их все.

Ведь если ты ничего не чувствуешь, ты уже не жив. А мертвым не больно.

На улице что-то загремело, рассыпавшись, и через минуту раздался оглушительный рев. Словно очнувшись, Тамара поспешно вытерла слезы тыльной стороной руки, но так и осталась без движения. Ринат напряженно прислушался. С улицы доносились крики и грохот.

— Я сейчас, — коротко бросил он. С одного подвеса на рюкзаке отцепил свой нож и бегом бросился со двора.

На месте, где жилые дома незаметно переходили в торговые ряды и палатки, царила страшная разруха, будто множество телег промчалось прямо сквозь эти ряды, переломало хлипкие конструкции, расшвыряло по дороге товары и драгоценные камни. Рукоять ножа неприятно холодила ладонь, как будто даже бессловесное оружие могло испытывать страх. Ринат сжал его крепче. Сейчас не время думать.

Чудовище посреди дороги издали походило на большого черного медведя, вот только его рога, загнутые кверху, как у горных туров, принадлежали никак не медведю. Зверь рычал, метаясь, как раненый, подминал под свои мощные лапы лотки, товары, полотна, обтягивающие палатки. Торговцы спешно собирали свои драгоценности, испуганные туристы, никогда раньше не встречавшие таких чудовищ, в бестолковой панике кричали, бежали, толкая друг друга и ругаясь. Среди ярких цветов палаток мелькнула огненно-рыжая шевелюра Федора и пестрый платок Элины. Кто-то, однако, умудрялся снимать это все на телефон — высокий и нескладный прыщавый подросток во всем черном.

Завидев вспышку, зверь присел на задние лапы, рефлекторно дернулся и взревел. Что произойдет дальше, Ринат прекрасно знал хотя бы из уроков биологии: для этого не нужно было иметь представление о таежных чудовищах, любое животное будет напугано вспышкой. Он бросился наперерез зверю быстрее, чем успел что-либо подумать, и закрыл собой горе-фотографа, а вместе с ним — оказавшихся поблизости Элину, Федора, незнакомую туристку с ребенком. Громкий свист отвлек зверя от атаки, на его пути оказался другой человек, и он, изумленный, снова присел на лапы, принюхиваясь и водя по сторонам маленькими черными глазами.

Человек и зверь замерли друг напротив друга. Вокруг даже стихли крики и топот ног спасавшихся бегством: в этой безмолвной схватке будто замерло время, и вот, наконец, человек одержал первую победу: зверь кинулся на толпу за его спиной, надеясь растоптать наглеца, посмевшего встать на его пути, и другого, который так его напугал.

Одним движением Ринат расправил складной нож. В несколько прыжков айдас почти достиг цели, но неожиданно все, смотревшие на этот поединок, испуганно ахнули: кувыркнувшись вперед и сжав нож над головой обеими руками, Ринат исчез прямо под тяжелой тушей рогатого медведя. А тот, издав странный хриплый рев в последнем прыжке, вдруг распластался в воздухе и рухнул в желто-серую дорожную пыль.

Стало тихо. Так тихо, что скрип падающей торговой палатки показался неестественно громким. Охотника не было видно, а чудовище, вздрогнув в последний раз, дернулось и затихло. Глаза затянулись мутной поволокой.

Растолкав в стороны остолбеневших зевак, невысокая девушка в темной водолазке и черной косынке бросилась к звериной туше и помогла охотнику выбраться. Вся его одежда, лицо и руки были забрызганы темной кровью, но он держался уверенно и твердо. Вытерев о штанину липкий и скользкий нож, сурово взглянул на перепуганного паренька с камерой:

— Никогда не включай вспышку в дикой природе. Она этого не любит.

— Так я не знал, — проблеял подросток, надвинув кепку пониже на лоб. Ринат ничего не ответил. Зато успел заметить, как брезгливо сморщилась Элина, мельком оглядев его испачканные штаны и куртку, и как встревоженно взглянула на него Тамара — и как смущенно отпустила его руку, отступила на шаг, словно опомнившись.

После долгого перехода, жаркого дня и такого неожиданно страшного известия ему хотелось принять душ, забраться в спальник и до рассвета оттуда не вылезать. Он понимал, что на смерть нормальные, здоровые люди реагируют как-то по-другому, и его желание больше ничего не говорить и не слышать — это не боль, а лишь защитная реакция, панцирь.

Говорят, когда умирает близкий человек, он еще долго будет приходить во снах, чтобы разлука была не столь быстрой и болезненной. А он не помнил даже Митиного лица.

Улица притихла. После нападения торговцы, ворча и ругаясь на своем языке, принялись восстанавливать разбитый ряд и горестно подсчитывать убытки, перекрикиваясь друг с другом. В глухом поселке звери выходили из леса — и это было привычно, природа по своей натуре любопытна к людям. Но даже когда она невольно соприкасалась с миром людей так тесно, стоило относиться к ней с должным уважением. Не снимать животных и птиц со вспышкой, особенно прямо перед глазами. Не выбрасывать мусор в разлившийся ручей. Не поджигать бегущее по степи перекати-поле. Маленькая искра превратится в большой пожар. Незаметный поступок отзовется гулким и долгим эхом.

Они вернулись в гостевой дом горца Нимы. По старой дружбе хозяин предоставил Ринату лучшие комнаты, хотя и взял дорого — здесь стоило быть благодарным и за это. Заметив кровь и грязь на одежде охотника, он сперва отругал его за безрассудство, а потом бесплатно погрел пару ведер воды и вместе с ужином принес горячие лепешки и чай из горных трав, который никто, кроме Рината, не пил из-за крепости и горечи.

Элина беззаботно хвасталась сувенирами. На местном рынке ей удалось найти редкого лилового цвета молельные ленты, золотую статуэтку Небесного учителя с аметистовым лотосом над головой, занятный резной музыкальный инструмент с длинной ручкой и полой округлой коробкой внизу, подозрительно напоминающей консервную банку. Элина дернула струну, и тоскливый, протяжный звенящий звук рассыпался по комнате.

Ринат молча пил чай, Федор и Рома вяло ковыряли в тарелках маринованные грибы с брусникой, а потом и вовсе поднялись и ушли, сославшись на усталость и головную боль от высоты. Когда брат скрылся на лестнице, Элина поднялась тоже и бросила в сторону Рината лукавый взгляд:

— Ты отдыхать не собираешься?

— Не переживай, — отозвался он ровно, хотя даже его вечная беззаботность и навязчивость девушки начинали раздражать. Любой другой на его месте давно бы вспылил, однако его приглушенные чувства позволяли терпеть дольше, чем следовало бы.

— Нам завтра снова целый день идти. Уверен, что после сегодняшнего сможешь вести нас дальше?

— Со мной все в порядке, — ответил Ринат сухо и холодно. Девушка обиженно поджала губы, будто он ей в чем-то отказал, и, резко оттолкнувшись рукой от стола, поспешно скрылась наверху — только щелканье домашних сланцев оповестило о том, что она ушла в предоставленную комнату.

Ринат и Тамара остались наедине. Прикрываясь чашкой с чаем и глядя на нее искоса, он заметил, как она похудела, побледнела, осунулась. Некогда загорелое лицо с ярким румянцем во всю щеку, яркие синие глаза, пышные черные кудри — все потускнело, помрачнело, как на старой фотографии, хотя Тамаре недавно исполнилось тридцать. Откинувшись на спинку стула и придерживая одной рукой горячую чашку, она рассеянно смотрела в стену и по старой привычке кусала нижнюю губу. Меж тонких темных бровей легла усталая складка.

Отставив чашку, Ринат потянулся и положил свою руку на ее — тонкую, исхудавшую. Ее тонкое запястье скрылось под его широкой, загрубевшей ладонью.

— Почему ты не пойдешь спать? — произнесла Тамара тихо и глухо, будто из-под земли. — Девочка права, ты устал и мог пострадать сегодня.

— Это пустяки. Просто так я не пострадаю. А эта девочка — настоящая тигрица. Я предпочел бы поменьше с ней общаться, но мы вынуждены.

— Она хочет от тебя…

— Я знаю, — вздохнул Ринат и пристально взглянул на бывшую жену. — Но еще больше она хочет чего-то другого. Пока только непонятно — чего.

Устало прикрыв глаза, Тамара потерла висок свободной рукой. Бледность и слабость у нее были не только от пережитого горя и волнения: ощутимо действовала высота с непривычки. Поднявшись и оставив недопитый чай, Ринат наклонился и подхватил ее на руки со стула. Испуганно ахнув, Тамара схватилась за его плечи. В любой другой раз она бы вырвалась и сидела до последнего, только чтобы не быть с ним снова, таким холодным, каменным, чужим и непонятным. Но теперь у нее просто не осталось сил.

— Но в чем-то она права, — добавил Ринат. — Пойдем.

Осторожно поднявшись по крутой лестнице, он донес ее до комнаты. Тамара была высокой, но совсем легкой, почти как рюкзак, который ему доводилось таскать десятки дней. Да и, к тому же, последние остатки теплых и нежных чувств будоражил ягодный запах ее кожи и аромат мягких и чистых волос, что едва ощутимо щекотали его шею. В походе, да и в самих поселках Салхитай-Газара редко пахло чистотой: чем угодно, только не легкой свежестью.

В маленькой комнате было темно — только серебристая полоса лунного света лежала наискось, соединяя окно с потолком и полом. Под тяжелыми трекинговыми ботинками поскрипывали старые доски, и даже видавшая виды кровать скрипнула, когда охотник опустил свою ношу. Тамара легла на бок и закрыла глаза, и он сам расшнуровал ее ботинки, снял с нее запыленную ветровку, стянул с головы черный бафф и распустил небрежную растрепанную косу. Примятые в неаккуратные локоны, волосы с базальтовым блеском рассыпались по тонкой подушке, по старинке набитой конским волосом. Он сел рядом, провел рукой по мягкому изгибу ее плеча, талии, бедра. Тамара поймала его ладонь и слегка потянула.

— Не уходи, — прошептала она, и ее темные синие глаза в лунном свете блеснули, будто слезами, хотя и оставались сухими. Дважды просить не стоило: сбросив ботинки и куртку, Ринат лег рядом, обнял ее одной рукой, зарылся носом в сладко пахнущие ванилью волосы. Она прижалась спиной к его груди, его ладонь оказалась у нее под грудью, и он чувствовал ее тихое и размеренное дыхание, сквозь спокойствие которого изредка пробивались давние короткие всхлипы. И тогда он осторожно гладил ее тонкую водолазку, целовал в затылок.

— Прости меня, — тихо проговорил Ринат. — Прости за то, что уехал. Прости за Митю. Я даже не могу разделить твое горе. Даже не представляю, как тебе тяжело.

— Тебе не за что извиняться, — вздохнула она. — Ты все сделал правильно. И по-другому не мог. Ты очень нам помогал, если бы не твоя работа, наверное, все было бы гораздо хуже. Но знаешь… Я врала тебе. Все эти пять лет, пока тебя не было, я отчаянно пыталась убедить себя в том, что ты нам не нужен, что мы проживем и сами. Когда каждый день просыпаешься рядом со своим ребенком и считаешь, сколько дней он еще проживет, думаешь, как сильно он мучается от такой жизни, и мучаешься еще сильнее сама, потому что боишься — боишься того дня, когда больше нечего будет считать, нечего ждать и не на что надеяться, все другие чувства уходят, потому что становятся не нужны. Только тогда я стала понимать тебя, понимать, что испытываешь ты, не чувствуя ничего. Пустота, которую нельзя заполнить. Холод, от которого нет спасения.

— Спасение есть, — тихо сказал Ринат, когда она прервалась, чтобы сглотнуть вставший в горле комок. — Но люди отказываются хоть немного проявить силу.

— Этот камень, горное сердце? Ты в него веришь?

— Нет. Дело не в камне.

Тамара повернулась. По ее щекам текли слезы, отчего синие глаза казались еще темнее, почти черными, и мокрые дорожки блестели на смуглых щеках прозрачным хрусталем.

— А в чем?

Вместо ответа Ринат молча приподнялся на локте и прильнул губами к ее холодным и соленым губам. Он совсем забыл, как это, да и она плакала, беззвучно всхлипывая и вздрагивая под его руками, отвыкшими от ласковых и нежных объятий. Зарываясь в ее мягкие пушистые локоны, целуя мокрые от слез губы, щеки, глаза, сплетая тонкие, ледяные от вечной зимы пальцы со своими, жесткими и грубыми, Ринат не чувствовал ничего, кроме боли — ее боли. Пять лет, пока его не было рядом, она врала о том, что не любит и не ждет, да и он не был с нею честен, малодушно сбежал от трудностей, которые и разбили их некогда счастливый и крепкий брак. Даже теперь он обманывал и ее, и себя, пытаясь вызвать эти забытые чувства если не в сердце, то хотя бы в памяти — но ощущал совсем другое. Горький вкус ее слез, тихое и прерывающееся от всхлипов дыхание, хрупкое, по-прежнему нежное, но такое холодное, будто уже неживое тело. И в этом ее поцелуе было больше боли, чем в тихих слезах.

Он отстранился, провел ладонью по ее щеке, стирая мокрые дорожки. Тамара положила голову ему на грудь и взяла его руку в свои — немного согревшиеся, ожившие. На безымянном пальце светлел едва заметный след — шрам от кольца, сорванного камнем в каком-то очень давнем походе.

Занавеска на окне качнулась от ветра, и вместе с ней шевельнулся лунный свет. На смуглой и худой руке Тамары, которая покоилась на его груди, что-то блеснуло, и, приглядевшись, Ринат увидел точно такое же кольцо, как когда-то потерял сам. За все минувшие годы она его так и не сняла.