Перевал Туманный. 2700

Чистый и светлый смешанный лес перекликался на все лады и звенел птичьими голосами. Нежные белые березки постепенно сменялись хвойными деревьями и густыми мшистыми лианами, дорога поднималась выше, петляя среди поваленных стволов и гладких, наполовину вкопанных в землю камней. Из-за хвои лес сделался будто темнее и мрачнее, над горизонтом сгустились тучи, но легче от этого не стало. Жара, поднявшаяся к полудню, мучила абсолютно всех. Элина с неприязнью одергивала водолазку, когда струйки пота стекали за шиворот, ей пришлось заплести в косу и спрятать под бафф свои пушистые локоны, Федор и Рома на привалах расстегивали рубашки, обмахиваясь тетрадками и блокнотами. Как-то раз, когда их проводник повел плечами, разминая спину, и наклонился умыться из ручья, Элина заметила длинный и светлый шрам, тянувшийся от левой ключицы через всю его грудь и исчезающий где-то на боку.

— Что это? — испуганно спросила она полушепотом, не в силах отвести глаз от некрасивой и неровной светлой черты. Ринат вытер лицо рукой. С его черных волос, собранных в растрепанный узелок, потекла вода.

— Что? — удивился он и, встретив изумленный взгляд девушки, тоже посмотрел на свой шрам. — А, это… Помнишь, я сказал, что шаман спас меня? Пять лет назад было. На память осталось.

Элина подошла, робко прикоснулась двумя пальцами к кривому светлому следу. Кожа в этом месте у охотника была более теплой, чувствительной, и она ощутила, как он вновь напрягся под ее рукой. Осторожно провела вдоль черты, рассматривая. На след от звериных когтей было не похоже: обыкновенно они не оставляют одну борозду.

— Расскажешь?

Ринат замялся. Оглянулся на мужчин, и хотя те делали вид, что не слушают и смотрят в сторону, он увидел, как тут же напряг шею Рома, как Федор мельком и быстро взглянул на них и снова опустил глаза.

— Пять лет назад я только приехал в Салхитай-Газар, и в мае, когда туристический сезон только начался, решил исследовать окрестности. Один маршрут, всеобщий и популярный как среди туристов, так и среди охотников, был мне хорошо знаком по картам, но я от него отклонился. Прошел до конца, до Хрустального перевала, и продолжил по неотмеченной на картах тропе… Пойдемте, по дороге расскажу.

История оказалась неожиданно действенным способом подгонять свою группу: он не намеревался говорить ни тише, ни громче, рассказывал так, как ему было удобно, а остальные невольно подтягивались и держались поблизости. Элина и вовсе будто забыла про жару и усталость, бодро шагала рядом, заглядывая ему в лицо.

— На Хрустальный перевал охотники ходят редко. Да что там, почти никогда. В основном его любят туристы, включают в маршруты четвертой, пятой категорий сложности. Где-то на подобных перевалах начинается граница пешеходного туризма и альпинистских восхождений. Я застрял там на двое суток вместо полудня, ночевал посреди склона, потом еще вылез на ледник — замучился с этим подъемом страшно. В качестве сюрприза наверху подвела погода, полил дождь, снизу пришел туман, спуск — в молоко, по неизвестному склону. Удовольствие крайне сомнительное. Но дождь зарядил надолго, я решил, что лучше хоть как-нибудь спускаться, чем мокнуть и мерзнуть наверху, повесил веревку на скалах и пошел вниз. Сначала все было неплохо, даже лучше, чем на подъеме, но в один момент я не заметил, что вышел на голые сбросы. Высота метра три-четыре, камни скользкие, упадешь — мало не покажется. Я поискал обход, не нашел, подумал, что таким же способом можно аккуратно по перилам, то есть, по веревке, спускаться дальше. И… то ли поскользнулся, то ли руки подвели, то ли и правда в дождь на такой крутой осыпи делать нечего. В общем, сорвался и улетел в трещину. Длины веревки не хватило, чтобы достать до дна, и я на ней болтался, а узел на системе страховки затягивался, и под нагрузкой развязать его нельзя.

Ринат помолчал, перевел дыхание. Вспоминать ту страшную ночь было отнюдь не так тяжело, как переживать ее: он и вовсе тогда вполне резонно полагал, что до утра не доживет. Повиснув на веревке в воздухе, в узкой и глубокой расселине, он оказался перед выбором: можно было и дальше пытаться развязать двойной узел, который, к тому же, полз под естественной нагрузкой, но для этого требовалось ослабить эту самую нагрузку, а с собственным весом он поделать ничего не мог. Можно было попробовать выбраться, подтягиваясь на руках и тяжело сдвигая вслед за собой туго затянутую страховку, но к концу дня совсем не осталось сил, и на пару метров он, может, и смог бы подняться, но скальные стенки на этом не заканчивались. А еще всегда оставался крайний, третий вариант: рискнуть и срезать веревку.

Это означало падение с неизвестной высоты на неизвестную глубину. Перспектива разбиться о камни в какой-то безымянной дыре под дождем, ему совсем не нравилась, и он сперва отстегнул с системы карабин и сбросил его вниз. Железо глухо звякнуло будто бы совсем не далеко — во всяком случае, не так далеко, как можно было ожидать, и он рискнул. На поясе, на самом маленьком карабине, нащупал легкий, почти невесомый складной нож.

Рука, разумеется, дрогнула — только в мыслях все смельчаки. Нож прошел по наклонной. И веревка оборвалась.

А вот идеально ровно, как брошенный карабин, упасть не удалось: неуклюже перевернувшись, он ударился грудью о камни, сломал пару ребер, зацепился рюкзаком за незаметный в темноте выступ, по всей длине разодрал куртку, проехался всем телом по острым скалам и рухнул прямо в ручей, с трудом осознавая себя живым.

Двигаться было больно и трудно, и многочисленные переломы отрицали все шансы выбраться из трещины самостоятельно. Кое-как он тогда выполз из ручья, забрался на плоские камни и лег ничком, дрожа от холода и резкой, пронизывающей с каждый движением боли. Сколько пролежал — вспомнить не выходило, счет времени он потерял и тратил все силы только на то, чтобы покрепче затягивать перевязки. Вскоре дождь прекратился; во всяком случае, лить как из ведра в его трещину перестало, и появилась надежда на то, что скоро совсем распогодится и на перевале появятся люди.

Однако сразу же после этой почти счастливой мысли Ринат вспомнил, что перевал Хрустальный — далеко не из тех, где можно быстро встретить людей, еще и таких, которые откликнутся на просьбу о помощи. Когда камни немного высохли — пытался выбраться сам, но от травм и потери крови руки слишком ослабли, а вернуться к веревке не получилось бы при всем желании: обрезанный край насмешливо болтался парой метров выше. Спустя несколько часов, совсем обессилевший и успевший трижды проклянуть свою глупую самонадеянность — пойти по незнакомым перевалам без местного проводника-пхади, — Ринат стал кричать, пока не сорвался голос.

Он звал на помощь и на всеобщем, и на салхите, и на своем родном — оросском, но надежда постепенно таяла: в плохую погоду по перевалу никто не ходил. И когда голос сел окончательно, Ринату почудилось, что там, наверху, мелькнула чья-то тень. Он закричал из последних сил, увидел, как дернулась веревка, а потом с каменного карниза свесился старик-пхади в темно-красных национальных одеждах и с оберегом вокруг головы в виде кожаного шнурка с перьями. Смуглый, узкоглазый, с совершенно необыкновенным выражением поистине детского спокойствия и любопытства на приплюснутом загорелом лице, он перегнулся через край и с легким акцентом поинтересовался:

— Ты чего там кричишь?

Сил на объяснения уже совсем не осталось, и Ринат сумел только махнуть рукой и в последний раз позвать на помощь.

Как он оказался наверху — до сих пор ему понять не удалось. Старый горец оказался намного хитрее и ловчее бывалого походника, без посторонней помощи смог спуститься по остатку его веревки и отрезу своей собственной, каким-то образом переделать охотнику страховку и за те же связанные вместе веревки вытащить его из трещины. Он промыл и перевязал все его раны и ссадины, сам наложил шов на самую большую и глубокую, а потом, привязав его к себе, как рюкзак, спустил с перевала и еще несколько дней волок на себе и с неделю выхаживал в своем тихом уединенном жилище. Камлания, если оно и было, Ринат не помнил — да и не запомнил бы при всем желании. Находясь между мирами, на призрачном мосту между жизнью и смертью, человек не помнит ничего — быть может, потому, что из одного мира невозможно ничего принести в другой.

Даши-Батар, старый шаман из Аршата, с тех пор стал его другом. Надежда спастись и выжить была крайне маленькой, а старик-горец сделал невозможное, и Ринат подозревал, что в те часы, когда ему приходилось возиться с ним, израненным и обессиленным, на перевале, шаман не уповал на духов, а делал все сам. Ведь не было ни ритуалов, ни необходимых атрибутов. Были только сильные, надежные руки, немного сноровки и снаряжения, и, конечно, большое желание человека помочь попавшему в беду.

Даши-Батар рассказывал ему об этом неохотно. Ведь далеко не всем по душе, когда их благодарят и хвалят — о многом Ринат догадался сам. Но он думал, что именно благодаря шаману и его простому человеческому поступку понял, что не готов просто так расстаться с чувствами из-за дара, которым то ли наградила, то ли наказала его природа. Добро не стоит денег, но стоит того, чтобы отплатить за него хотя бы благодарностью. И когда Ринат понял, что еще есть шанс сопротивляться дару, стараться вести себя и поступать с другими так же, как делают это люди с чувствами, — он понял также и то, что пойдет на все, лишь бы не превратиться в камень окончательно, лишь бы быть достойным того добра, которое пришло к нему от других.

Элина слушала внимательно и задумчиво вертела в руке темляк трекинговой палки, то надевая его на запястье, то завязывая немыслимым узлом. Ее привычка все время крутить что-нибудь в руках выдавала вечное беспокойство, и Ринат в конце концов накрыл ее нервные ладони одной своей, мягко надел темляк на тонкое, еще не успевшее загореть запястье, и подмигнул.

— Ужасная история, — девушка нахмурилась и передернула плечами. — Наверно, вместе с остальными чувствами вы лишаетесь и инстинкта самосохранения.

— Может быть. Я не знаю, — серьезно ответил Ринат. — У меня его всегда пересиливало любопытство…

— А со стороны ты выглядишь очень строгим и рассудительным. Но этот случай…

— Не бери в голову, — он невольно улыбнулся. — Я жив, здоров, и этого достаточно. Шрамы от собственных неудач, следы от граблей, на которые ты наступил — это не стыдно. Стыдно оставлять их целенаправленно.

Элина вспыхнула и залилась краской, но он сделал вид, что ничего не заметил.

Тропа, вынырнув из елок, вывела группу к бурному потоку серебристого цвета, что мчался среди крупных камней, шумя и пенясь. На противоположном берегу дорожка продолжалась по заболоченным участкам и среди низких колючих кустов, там, среди зелени, виднелся край то ли бревенчатой крыши, то ли стена наполовину вросшей в землю избы. Спустившись к бурному потоку первым, Ринат опустил в воду трекинговую палку, но долго держать не стал: ее сразу же выбросило вбок и повлекло течением. Брызги долетали до самых колен.

— Нам нужно подняться выше по течению, — решил проводник. — Насколько я помню, тут часто ходят местные и кладут мостики из деревьев.

— Ты хотел сказать «деревянные»? — недоуменно переспросила Элина.

— Нет, я сказал все правильно, — усмехнулся Ринат и указал ей вперед, где метрах тридцати выше прямо через реку лежали две тонких березки от одного берега до другого. Подошедший следом Федор мрачно хмыкнул.

— Безопасно, однако.

— Абсолютно безопасно, — серьезно откликнулся охотник. — Перейди на ту сторону первым и протяни свою палку. Элина возьмется за нее и тоже перейдет.

Федор, на удивление, безропотно послушался. Под его весом деревца прогнулись сильнее, скрипнула толстая ветка, но мост выдержал. Упираясь обеими палками спереди и сзади, он переправился за несколько шагов, потом подстраховал сестру. Охотники, привычные к разным препятствиям, легко перешли сами.

Сразу после переправы перед ребятами предстало зимовье, большое, с двускатной крышей, деревянным настилом и навесом, под которым прятался от непогоды большой грубо сколоченный стол и две прилаженные к нему скамейки. К зимовью вела хорошо протоптанная тропа, а потом разбегалась в разные стороны: к домику, к озеру, к обрыву.

Мужчины с наслаждением сбросили рюкзаки на дощатый настил. Вековые деревья с высокими, крепкими и узловатыми, словно живыми стволами обступали со всех сторон небольшую поляну. За обрывом, затянутым серебристым ягелем, шумел водопад. Пахло мокрой землей, хвоей и отчего-то ягодами… От высоких скал, что мрачными стенами возвышались прямо среди деревьев, захватывало дух: эти камни стоят здесь наверняка больше сотен лет и простоят еще неведомо сколько, пока дожди, ветра и беспощадное время не разрушат их.

Однако, не успела Элина достать из своего рюкзака нехитрый перекус, как со стороны дороги послышались голоса и шорох ветвей. Ринат выглянул из-за зимовья, давая понять, что местечко занято, но вновь пришедшие на него и не претендовали: это были двое пхади в легкой и просторной этнической одежде, оба невысокие, крепкие, узкоглазые и смуглые. Один из них ехал верхом, другой, в высоких болотных сапогах и с двумя ножами в кожаных ножнах, вел под уздцы второго коня, нагруженного рюкзаком и мешками. Тот, что шел пешком, приветливо помахал рукой:

— Амар мэндэ!

— Амар мэндэ, — Ринат привычно обменялся с ним приветствием и короткими поклонами. — Хотите чаю?

— О, нет, мы спешим наверх. Таежный бог нынче злится. Гроза будет, — старший пхади, еще не старик, но уже успевший обзавестись глубокими морщинами от солнца и ветра, многозначительно поднял палец и посмотрел на свинцовое небо. — А вы здесь ночевать решили или чего? В чужом пустом доме ночевать нехорошо.

— Отдохнем немного и пойдем дальше, — проводник тоже взглянул на небо и увидел, как серебристая морось сменяется тяжелыми грозовыми облаками. — Ночевать будем на выполаживании под скалами.

— О-о, это вам тоже торопиться надо, — протянул коневод, похлопывая свою сивку-бурку по пегой гриве. — Торопиться надо, да. Через час-другой польет дождик. Большой дождик… Хозяин тайги изволит купаться, — и путники засмеялись, довольные шуткой. Ринат сдержанно кивнул, отключил горелку от баллона, собрал оставшиеся вещи в свой рюкзак, не глядя, где чье снаряжение.

— Спасибо. Поторопимся, — кивнул он. — А можно мы с вами до нашего места дойдем?

— Пожалуйста, пожалуйста, — радушно отозвался конный и тронул поводья. Лошади пошли по тропе, и ребята двинулись за ними. Один из пхади, тот, что заговорил первым, ловко подхватил за талию Элину и забросил ее в седло, отвязав с него рюкзак и повесив себе за спину. Девушка довольно улыбнулась и с наслаждением распрямила спину, потянувшись в разные стороны.

Вскоре стемнело совсем. Сумерки поплыли по склонам, окутывая темнотой лес, река спряталась в вечернем тумане, и только шум и грохот мелких водопадов выдавал ее близость. До поляны добрались только через два часа. Элина с помощью коневода спрыгнула с лошади, Ринат пожал руку обоим носильщикам:

— Спасибо, что проводили. Вместе всегда легче. А вот и дождь нас нагнал…

— Э, видно, что ты местный, — один из пхади посмотрел на небо, и тут же на штормовку руководителя упали первые тяжелые капли. Резкий порыв ветра зашуршал в листве, и спустя пару мгновений тишины хлынул дождь. Наскоро простившись, пхади натянули брезентовые капюшоны и вместе с лошадьми исчезли в темноте, и брат с сестрой, не сговариваясь, первыми кинулись ставить палатку. Федор быстро раскрыл все дуги, и, пока Элина возилась со штормовыми оттяжками, палатка встала меж двух больших кедров, спрятавшись от ветра под тентом.

Стряхивая со штормовок целые потоки воды, ребята забрались внутрь, спешно закинули в тамбур ботинки, рюкзаки и карты, спасая их от дождя. От сырости и ветра ощутимо похолодало, но работа согрела, и в теплой сухой палатке промокшие штаны и штормовки можно было снять. Элина заботливо расстелила спальники и закинула в «квартиру» термос с чаем, оставшимся с обеда, а сама, по обыкновению, подобралась поближе к Ринату, и он уже не возражал.

Дождь шуршал по мембранным стенкам палатки, словно подпевал такой печальной и такой подходящей к нынешнему вечеру песне. Вдалеке, приглушенный деревьями и ветром, ворчал и перекатывался гром, изредка вспышки молний озаряли поляну ярким серебристым светом, и еще темнее казалась ночь, и еще дальше оставались тихие и привычные городские квартиры, и вся суета — остались лишь они вчетвером, и маленькая беззащитная палатка, и бесконечный сумрачный лес.

— А вы знаете, как определить, на каком расстоянии от вас гроза? — вдруг спросил Ринат. Все синхронно пожали плечами, и он слегка улыбнулся, взглянув на небо сквозь непрозрачный брезентовый полог. — Сейчас дождемся новой вспышки…

Через пару минут затишья молния ударила будто бы прямо над палаткой — так вдруг сделалось слепяще ярко. Ринат принялся разгибать пальцы, считая вслух:

— Один… два… три… четыре…

Гром грянул глухо, как в бочке, и раскатился по долине эхом. Промчался в кедрах ветер, и вновь стало тихо, только дождь шлепал по лужам босыми пятками капель.

— Четыре километра. А было три. Уже откатывается, — подвел итог проводник. — Сначала вы увидите молнию, а потом услышите гром, потому что скорость света в разы больше скорости звука. И расстояние от нас до грозы в километрах столько, сколько секунд между вспышкой и раскатом.

— Это все, несомненно, интересно, но давайте выспимся, — вздохнул Федор. От Рината не ускользнула его бледность и усталость: высота действовала на него сильнее и быстрее прочих, и охотник согласно кивнул, первым погасив свой фонарь.

Элина уже привычно пристроилась рядом, тепло и уютно закутавшись в спальник. Он ощутил тепло ее дыхания на своей щеке и почувствовал, как холодная ладонь неосознанно ищет его руку — погреться.

И не отозвался. Молча закрыл глаза и повернулся на спину. Когда же она, наконец, поймет, что ей нужен не он?..