Дышать было трудно, как будто тысячи ледяных иголок вонзились в грудь. Разреженный морозный воздух с трудом позволял даже открыть глаза: вокруг светились белизной снежные склоны. Вертикальные стены с отражением неба.

Ветер хлестал в лицо и рвал волосы, но холодно не было. Только солнце на снегу слепило глаза, и от пронзительной тишины звенело в ушах.

Одновременно он стал всем и ничем. Стоял в воздухе без опоры и не чувствовал собственного тела — не мог глубоко вздохнуть, но ощущал, как медленно и глухо бьется сердце о грудную клетку. Вернее, оно даже не билось: скорее, едва шевелилось, поворачиваясь, как потревоженная тектоническая плита, и больно врезаясь в ребра изнутри.

Ветер холодом скользнул по его щеке и улетел, сырой и напитанный влагой. Слезы лились сами, как бесконечный ручей, и он не мог их смахнуть, потому что не чувствовал рук. Но вот что-то мягкое и теплое коснулось обнаженной груди, принимая в себя этот ветер и холод, что не давали дышать. Первый луч рассветного солнца скользнул по белым склонам, тронул золотом края живого тумана, и облако, прилегшее было на грудь пушистым котенком, поползло вниз по вертикальному снежному кулуару, напитываясь влагой и холодом.

Вскоре оно совсем исчезло, скрывшись в далекой белизне внизу. И вновь стало пусто, темно и холодно, и только ветер слизнул мокрую дорожку, остудив лицо и грудь ледяным порывом. А внутри оживало, шевелясь медленно и едва ощутимо, каменное сердце.

Словно со стороны он видел себя: прямая спина — ледяная вертикаль, широкие плечи — разлет перевалов, первая ранняя седина, ставшая холодным серебристым инеем. Вместо щетины на заросшем, давно не бритом лице — густые кедры, потемневшие от дождей и бурь. Вместо крови по венам течет брусничный сок. И там, где должно биться сердце, бьются камни, потревоженные бегущим с вершины ручьем.

Ветер вернулся, ласково пролетел совсем рядом, и он медленно и трудно открыл глаза. Пронзительная белизна отступила, на миг сменившись темнотой, а потом появилось встревоженное веснушчатое лицо склонившейся над ним Элины. Едва встретившись с ним глазами, она с облегчением вздохнула и отняла от его лба холодную мокрую тряпку.

— Я так испугалась, — прошептала она дрогнувшим голосом.

— Я же говорил, что сейчас очнется, — отозвался Федор. — Принеси еще воды. Ринат, друг, ну ты как?

Он поднялся не без труда, опираясь на локоть, сел. По-прежнему они оставались под тем самым кедром, только кто-то заботливо натянул над ним тент, переложил на мягкие спальники и устроил под головой куртку. Откуда-то слева тянуло паленым: Рома колдовал вокруг котелка, варил нехитрый обед. Ринат невесело усмехнулся: стоило только показать силу и невольно довериться в слабости, стоило только один раз повысить голос и не оставить права выбора, как его тут же записали в друзья и перестали воспринимать исключительно в качестве наемного проводника.

Федор сидел рядом, облокотившись спиной на кедр и то и дело потирая затылок. На плечо ему села большая красивая бабочка, а он ее даже не заметил. По небу разливался розовый румянец, ближе к горным хребтам темнея и сливаясь с чернотой резких, четких контуров. Солнце из огненного диска сделалось бесконечной золотистой полосой над горами.

— Сейчас вечер?

Голос показался хриплым, будто не своим. Ринат кашлянул, прочистив горло, и Федор подал ему кружку. В прозрачной, чистейшей воде плавали хвоинки, и от кружки терпко пахло таежной свежестью.

— Утро.

— Долго я… пролежал?

— Примерно час. Достаточно, чтобы Эля подняла панику, — Федор обернулся, но девушка не слышала, она набирала воду в ручье. — Что с тобой происходит? Тебе плохо уже второй раз за сутки.

— Нам в целом надо поговорить, — схватившись за дерево, охотник поднялся и, убедившись, что твердо стоит на ногах, прошел к костру, подбросил туда поленьев. От того, что пришлось долго пролежать на боку, затекли рука и нога, и он размялся, сделав пару наклонов, взялся за топор — наколоть еще дров. За ночь валяющаяся повсюду щепа отсырела, и для костра ее требовалось побольше.

Странное видение, в котором он стал горой, окаменевшей вершиной, словно придало сил: последнее время сердце отчего-то было не на месте, а видение с этим до боли ощутимым пронзительным ветром, холодом многолетних ледников и ручьев, бегущих от малейшего тепла, освежило и остудило разгоряченную голову. И даже болезненные ощущения от чужих, недобрых камней, которые не покидали его в поселке Хой-Готол, откатились в глубину, уступив место легкой размеренной усталости, как после долгого перехода — такой родной и привычной, как старые разношенные трекинговые ботинки.

От работы быстро стало жарко. Рядом с пнем выросла куча светлой сухой щепы, и Рома подкармливал костер, а пламя громко трещало от сухого дерева, с радостью набросившись на угощение. Брат с сестрой тоже подсели к костру; Элина не сводила тревожного взгляда с охотника, а он делал вид, что не замечал. Просто у огня было намного теплее и уютнее, а утро в тайге всегда сырое и холодное. К тому же, переночевать спокойно им так и не удалось, а ласковое и мягкое тепло костра само собой снимало напряжение.

Элина прислонилась щекой к плечу Рината. Федор неодобрительно поджал губы, но ничего не сказал, и тогда она положила руку на его шершавую и смуглую ладонь, перевитую темными венами. Он слегка сжал ее пальцы и отпустил.

— Федор, расскажи, что произошло. Ты ведь никого не убивал?

— Да нет, конечно, — проворчал Федор и нахмурился, обхватил колено руками. — Этот твой… пхади, или как там его, больше шороху навел, чем мы оба. Ярослав его зовут… ну, того седого. Пришел к нам почти сразу, как ты спустился и Элина убежала следом. Рома спал, а я смотрел нашу карту. Он пришел, спросил сначала, есть ли у нас горячая вода, а то у них в комнату не доходит. Оказалось, просто Элька все вылила. Потом мы разговорились, он расспрашивал про маршрут, а у самого глаза такие, как у рыбы, в общем, неприятный тип. Я предложил ему помощь, раз мы виноваты в пропаже воды, я бы сходил попросил еще нагреть бак. Но когда собрался выходить из комнаты, Рома меня окликнул, я оборачиваюсь и вижу, как он тащит в карман нашу карту. Ну, я и врезал ему. Скрутил на всякий случай, думал тебя дождаться. Он еще об стул лбом приложился… И тут этот на шум прибежал, пхади. Я в окно выглянул, думал, показалось, но нет, видимо, жена Ярослава и правда пошла на помощь звать. Рави решил, что я сбежать хотел. Вот и вся история…

— Дурацкая история, если честно, — Ринат задумчиво провел рукой по подбородку, пригладив отросшую за пару недель короткую темную бороду. — Зачем ему наша карта? Ты ведь не рассказывал ему про горное сердце?

— Нет. Я же все понимаю.

— Помнишь, на перевале Шеху… ну, тот паренек-пхади рассказывал, что в Сайгут приехали трое богатых господ? Потом мне еще ночью знакомый, Таши, рассказывал то же самое. И мне кажется, что двоих мы уже встретили. Один из них — твой Ярослав, другого я не знаю, но вчера вечером он был в сером костюме и держал при себе очень хороший, дорогой камень. Я его не видел, но почувствовал. Могу предположить только одно. Кто-то знает, что мы собираемся искать горное сердце, и преследует нас. Чистейшие аметисты и топазы просто так в карманах не носят. Они выслеживали охотника… меня. Проверяли реакцию, а я не смог защититься. И потом, когда мы с вами уходили из дома Рави, он снова был рядом. Не могу сказать, где, но камень я ощущал почти всю дорогу, пока мы не ушли дальше в лес.

— И тебя от камней всегда так мотает?.. — недоверчиво нахмурился Федор. — Рома тоже охотник. И я просто не помню, чтобы хоть раз ему было так же плохо.

— Нет, конечно, не всегда. Чаще я готов к их силе и настраиваюсь на сопротивление, — Ринат удивленно приподнял бровь, взглянув в его сторону. Что-то в его словах показалось странным, но цепляться еще и за другую нить ему сейчас не хотелось. — Это очень сильные камни с отрицательной энергией владельца. Украденные, добытые корыстно или же долго переходившие из рук в руки по дешевке, или контрабанда… да все, что угодно, только не честный поиск. Против охотников их вообще можно использовать, как оружие.

— Кому, кроме нас, может понадобиться сердце гор? — серьезно спросил Федор.

— Да кому угодно. Это же известная легенда. Хотя… — Ринат прищурился, глядя на него сквозь плящущие искры. — А вы точно не в курсе, кто прислал вам последние записи Миланы?

— Нет, конверт был анонимный, — тихо проговорила Элина. — Ты думаешь, что кому-то выгодно идти по нашим следам?

— Полагаю, что кто-то из нас — марионетка, — так же негромко проговорил охотник, рассеянно вертя в руках длинную ветку с ярко-синим огоньком на конце. — Только пока не могу понять — кто.

* * *

После завтрака ребята пошли собирать вещи. Ринат спустился к реке, взяв на себя отскребание пригоревшего риса, но это было только предлогом: хотелось побыть одному, подумать. Ни Элина, ни еще кто-либо из ребят не утомлял его, но мысли получалось привести в порядок только наедине с собой.

Только недавно он говорил с Элиной о честности, а теперь и сам споткнулся на лжи.

Сперва у него еще были сомнения, но потом, когда он услышал про попытку украсть карту с нанесенным маршрутом и заметил, как владелец камня охотится именно за ним, — все понял. Жена Ярослава, та самая безупречная женщина с серебристыми волосами, пошла не звать на помощь: она вела свою игру, параллельно с ними, помогая своим спутникам. Но для этого следовало устранить тех, кто окружал Рината, и простой несчастный случай наверняка бы вызвал у него подозрения. А вот якобы справедливый суд, результатом которого стала бы закономерная расправа…

Лицо обожгло изнутри, и Ринат умылся холодной водой из ручья, тяжело вздохнув. Теперь придется ходить с оглядкой.

В кармане звякнула трель телефона: на экране высветился номер Руслана. Телефон звонил все громче и настойчивее, будто понимал, что хозяин крепко сжимает его в руке, но Ринат нажал отбой и швырнул мобильник в воду. Трель захлебнулась в ледяном ручье, и еще недолгое время он молча и равнодушно смотрел, как обрывается последняя ниточка, связывающая его с прежней жизнью.

Если цена свободы — вечное одиночество, что ж, он готов ее заплатить. Если нет сердца, то и болеть нечему, ведь так?

В какой-то момент Рома забыл помешивать кашу, и она пригорела. Из-за долгой работы на холоде, в снегу и ледяной воде, Ринат давно поморозил руки, но сегодня пальцы сводило особенно сильно, и он, досадно ругнувшись, бросил котелок, принялся отогревать дыханием закоченевшие ладони. Что-то он совсем расслабился, привыкнув к налаженному быту. Только необходимость выживания мобилизовала все силы, и пришла пора о ней вспомнить.

— Тебе помочь?

За спиной раздался мягкий, бархатный голос Элины, но Ринат молча покачал головой.

— Уверен? Я принесла железную губку.

— Железная губка порвется от малейшего усилия, — усмехнулся он. — Нет лучшего средства, чем песок и камни.

— А что с ним?

— Если хочешь починить дырявый котелок — свари в нем рис и забудь про него, — проворчал Ринат. — Вы собрали вещи? Нам не стоит долго засиживаться.

— Да. Ждем тебя, — лучезарно улыбнулась Элина и ласково провела рукой по его плечам. Он напряженно выпрямил спину и нахмурился, но девушка исчезла так же внезапно, как и появилась.

Зато вместо нее отражение в чистейшем ручье дрогнуло, и из кустов вылетел небольшой, в пол-ладони, камень и плюхнулся в воду, взметнув тучу брызг. Ринат инстинктивно отклонился в сторону.

— Кто здесь? — спросил он на салхите, местном наречии.

Кусты зашелестели, шевельнулись, и из них показалась встрепанная чернявая голова горца Рави. Глаза у него были шальные, сверкали, как начищенные бусины черного агата.

— Ринат-ахатай! Вы еще здесь? — прошептал он и замахал руками в сторону тайги. — Уходите скорее, Рави вас предупредил!

— Что тебе нужно? — нахмурился охотник. — Зачем ты за мной ходишь?

— Седой господин, оказывается, жив! Его жена привела помощь, а он уже пришел в себя, — затараторил горец на смеси салхита и всеобщего. — Жена господина сказала, чтобы Рави нашел и привел тех, кто на него напал, и еще она сказала, что все равно господин запомнил, куда вы пошли. У него было к вам важное дело, а вы его оскорбили. Теперь он недоволен.

Ринат, крякнув, поднялся, сунул сверкающий начищенными боками котелок в рюкзак.

— Рави, мы поняли, что так просто не отделаемся. И если хочешь помочь…

— Хочу!

— Тогда не мешай, — вздохнул Ринат. — И если ты будешь бегать по лесу за нами, то выдашь нас скорее, чем скажешь словами, где нас видел.

— Я вас не видел, — торопливо закивал горец. — Я тебя предупредил, Ринат. Идите в горы. Ищите свои камни, или за чем вы там пришли. И не попадайтесь на глаза белым господам.

Вот бы вообще никому на глаза не попадаться, мрачно подумал Ринат. Из-за густой колючей стены дикого шиповника его уже не раз окликнули, и не было ничего лучше, чем оставить удивленного пхади на берегу и молча исчезнуть.

— Надо быть готовыми к тому, что за этот… случай с Ярославом нас могут преследовать, — заметил он, когда все трое вслед за ним вышли на узкую тропу, петляющую среди берез и высоких, светлых, пронизанных утренним солнцем сосен. — Пхади обидчивы и злопамятны, хотя и кажется, что они такие улыбчивые добряки. За золотые тенге продадут что угодно… и кого угодно тоже. И если кто-то им заплатит за то, чтобы найти нас, просто так они не отступятся.

— Ты с кем там разговаривал? — подозрительно сощурился Федор.

— Рави нашел нас. Только хотел предупредить. Как видишь, выследить кого-то в тайге им действительно не составляет труда.

Еще долго они шли в молчании. Солнечный лес был миролюбив и спокоен. Длинные золотые лучи, проникая сквозь влажную от росы листву, ложились под ноги и исчезали в таком же золотом песке. После ночных приключений идти оказалось неожиданно легко: теплый сухой ветер ласково трепал волосы и гладил лицо и руки, песок поскрипывал под ботинками, солнце грело затылок и шею, и под рюкзаками было даже жарко. За редкой кромкой леса, по левую сторону долины, поднимался хребет Хойд-Чулуу, и вдалеке, в сизой от жары туманной дымке, виднелись пики Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау — три вечных белоголовых брата, всегда, независимо от погоды, освещенные солнцем.

Ринат снова вспомнил свое видение про гору. Ни на один из этих пиков он был не похож. Быть может, Генерал или Дева? Их недоступные скальные сбросы вполне могли быть такими снежными и вертикальными. Простым пешеходам эти вершины были недоступны, только опытные альпинисты и пхади могли подняться на них до конца. Генерала называли крышей мира, а Деву — матерью всех вершин. И Ринат, вспомнив об этом, сразу же отогнал слишком самоуверенные мысли. Ни с каким из творений природы не может сравниться человек. Как минимум, потому, что в сравнении с этими воплощениями вечности, терпения и покоя он слишком мал и слаб…

В видении наверняка крылась разгадка последней и самой главной точки их пути. Не оставалось сомнений в том, что он в этом странном сне ощутил в себе то самое каменное горное сердце, о местонахождении которого никто не знал. Быть может, потому приснившаяся гора и не напоминала никакую другую, потому что вершины ее еще никто не достиг? Но в таком случае — кто-то ведь когда-то отыскал горное сердце…

Впрочем, не каждой легенде стоит верить. В существовании сердца гор он был уверен: не станут серьезные люди гоняться за сказкой. Сон дал ему намек, вот только очертания снежной вершины и окружающих ее перевальных взлетов из памяти стерлись, оставив только пронзительную белизну, ветер, снег, бегущий почти по вертикали ручей и пустоту, пустоту, пустоту.

Сердце билось в глубине камня, но не это делало его живым. Будучи в своем сне горой, он почувствовал боль, холод и прикосновение ветра, лишь когда по его камням побежал ручей, когда золотое облако прилегло на склон и согрело мягким, пушистым прикосновением, и с ним расставаться было жаль — это чувствовала даже скала. Ведь на самом деле не только в сердце кроется жизнь.

Если бы он был вершиной — наверняка какой-нибудь очень одинокой.