В хаосе буреломном,
В хаосе переломном
Не описать пером нам,
Что было до войны.
Триумфальные арки
Вились, как радуга,
Благоухали фиалки
Лучше, чем труп врага.
Был легковерен и юн я,
Сбило меня с путей
22 июня –
Очень недобрый день.
Жизнь захлебнулась в событьях,
Общих для всей страны.
И никогда не забыть их,
Первых дней войны.
Про войну весьма красноречиво
Мне сказал Кульчицкий – друг-поэт:
– Пить мы будем мюнхенское пиво,
А война продлится десять лет.
– Но тебя убьют в войну такую… –
Призадумался на время тут,
А потом, бессмысленно ликуя,
Радостно воскликнул: – Всех убьют!
На фронте дела обстояли хреново,
И стало поэтам не до стихов;
Поэзия, сильные руки хромого,
Я вечный твой раб, сумасшедший Глазков.
Стихами не очень поможешь пехоте,
Как ими за Родину ни воюй.
Москва отступает. Я на пароходе
По шлюзам, Оке и на Волгу. В июль.
Я знал, что меня ожидают невзгоды
И был убеждён, что война не к добру;
Но если меня не убьют в эти годы,
То я никогда, никогда не умру.
Торчат от радуги концы,
Как пара дуг, как пара хорд,
И вот на пристани «Ловцы»
Остановился пароход.
Ловцы чего? А счастья нет.
Правы и те и эти;
Подобно теням на стене,
Проходит всё на свете.
Отчасти сходна жизнь моя
С плывущей по воде иголкой,
И горькуировался я –
Эвакуировался в Горький.
То значит от Москвы отказ
Во имя самого простого,
И я шатался на откос
Смотреть на волжские просторы.
В них высота и пустота,
Большой размах и мало толку,
И Чкалов смотрит не туда,
Вместо того чтоб видеть Волгу.
А помещался ресторан
В зелёном домике над Волгой,
И расставлялось по столам
Стекло, затопленное водкой.
Пришла война, и нет вина,
И продовольствий нет искомых.
Вместо вина была луна
В сиянии, как на иконах.
Луна на дереве висела,
Ей было весело висеть;
Она, как рыба, там блестела,
И было дерево, как сеть.
Луна запряталась за башней
И свет оттуда льёт;
Она казалась бесшабашней,
Чем если б видел я её.
Луна была, как серп… и молот
На звёздном знамени небес.
Никто не даст нам Поэтгород,
Который нужен позарез.
Вместо него закат, как Азия,
Который был как знамя дня
Над Волгой Чкалова, и Разина,
И Хлебникова, и меня…
Который простирался к хатам
И непомерной был длины,
Луна вставала над закатом,
Закат – как будто от луны.
Как будто закат от закрытия
Своеобразного мира
Писателя Первой гильдии,
Поэта Огромной лиры.
Сам не знаю, братцы,
Что с чего берётся,
Надоело драться,
Драться и бороться.
А за дело браться,
Может, и охота,
Да наскучил панцирь
Неодонкихота.
И у нас в двадцатом
Не найду дворца там,
Не порежу шпагой
Бурдюков с малагой.
Не найду мечети
Покорять мечом,
Ибо даже черти
Нынче нипочём.
Ибо надо всеми
Довлеет суета,
Ибо даже время
Нынче как вода.
И, как вода, осенний день, теки;
Грузить баржу пришли студентики
От всепредметных кабинетов,
Дров было – тысяча кубометров.
Сама вода напоминала
Стволы развёрнутых берёз.
Тот молодец, кто понимает,
Как трудно жить без папирос.
Но всё случается над Волгой,
И вот, со злости и от зла,
Бомбили немцы город Горький
В ноябрь, четвёртого числа.
Как будто огненные нитки
Шли пули красною чертой,
Зазря бабахали зенитки,
Не попадая ни во что.
Летали самолёты в дали
И немцы, горе-мастаки,
Бомбили, но не попадали
В великолепный мост Оки.
Итак, они бомбили воду,
И бомбы падали, тоня,
Но зарево автозавода
Уже слилось с закатом дня.
Всё то прошло легко и быстро,
Но не забудется оно;
Страх, горечь, злоба, любопытство
Смешались и слились в одно.
Трамваев не было в помине.
Мы шли пешком. Хотелось мне
Позаменить дома в Берлине
Развалинами из камней.
Освобождение Европы
Хотелось бы увидеть всем,
А мне хотелось, немцев чтобы
На свете не было совсем.
Чтоб говорили все по-русски,
Как Паниковский и Глазков;
Но я отвлекся от погрузки
Берёзовых и прочих дров.
А между тем, когда темнело
И надвигалась ночь, как бред,
Мы как один бросали дело
И уходили на обед.
Никогда не надо повторяться,
Никогда не надо возвращаться,
Никогда не надо догонять,
Никогда не надо ждать.
Однако жду и час, и два я,
Хотя жданьё трудней, чем труд.
Официантки как трамваи:
Когда их ждут, то не идут…
На лекциях мне было холодней,
Чем на улице во время непогоды,
И я на институт не тратил дней
В такие фантастические годы.
В столовой проводил я дни свои,
Где весь обед не стоил больше трёшки,
И тратил сороковку на аи,
Нe покупая килограмм картошки.
И этот год, которым голодал,
Теперь я называю Сорок Скверным,
Ну а стихи по разным городам
Я рассылал друзьям хорошим, верным,
А письма шли, как всё тогда, нескоро,
Но находили горьковский мой адрес.
Стихи полузабытого Глазкова
Читались, почитались, не печатались.
Писатель рукопись посеял,
Но не успел её издать,
Она валялась средь Расеи
И начала произрастать.
Поднялся рукописи колос
Над сорняковой пустотой.
Людей громада раскололась
В признанье рукописи той.
Одни кричали: «Это хлеб,
И надо им засеять степи».
Другие – что поэт нелеп
И ничего не смыслит в хлебе.
Как угодно можно считать,
А приговор эпохи – это приговор эпохи,
A сейчас я стану читать
Свои монологи.
Судьба судьбы командует судьбою,
Неповиновенья не терпя.
Ты можешь пропадать, и чёрт с тобою,
Твоей судьбе теперь не до тебя.
Ей очень холодно, дрожишь, дружище,
А тут ещё бессмысленный обед ищи,
Но на войну поехать не решишься
И от войны не убежишь в убежище.
От нищеты моей страны богатой,
От нищеты, идя к каким-то далям,
Мы все шуты одной стены плакатной,
И вce жиды, поскольку ожидаем.
Из-за патриотизма и азарта,
За то, что путь России не пристанн,
Я полюбил Россию послезавтра,
Которая всех лучше будет стран.
Бутылок будет на столе,
Что их не выпить за сто лет,
Но дурь мешает мировая,
Она – как язва моровая.
Она взамен всемирной скорби,
Теперь экзотика – Москва,
И не нужна пустыня Гоби,
Чтобы вести стихов войска.
Народ, великий и воинственный,
Сражается на всех фронтах,
А я, великий и единственный,
Я с ним, но не в его рядах.
Я научён всемирным опытом
В свой мир, который нехорош,
Пришёл – и пропадай всё пропадом,
И, вероятно, ни за грош.
Был снег, и дождь, и снег с дождём,
И ветер выл в трубе.
От армии освобождён
Я по статье 3-Б.
Вздымался над закатом дым,
И было как пожар,
А я всё шёл ко всем святым
И не соображал.
Зачем вся жизнь моя игра –
Я это не кумекаю.
Я видел сон: река текла,
Глубокая, но мелкая.
Тогда поплыл я по волне,
Но не пловец, а странник,
И чудный берег плыл ко мне
В каких-то белых зданьях.
Он плыл, до дна его пока
Я не достал руками,
И тут закончилась река
И началась другая.
Я стал её переплывать,
Однако сон пришлось прервать.
Проснулся я. Была весна,
Вода как таковая,
И я отыскивал для сна
У Волги толкованье.
Одна река – суть – я поэт,
Судьба моя такая,
Другой реки пока что нет,
Но будет и другая.
Погибну ль средь её воды ли я?
Подлунный мир хоть стар, да нов.
Среди воды торчит флотилия
Полузатопленных домов…
Многое кажется глупым:
Очереди за булкой,
Царствия, нищие духом,
Мы промышляем курнуть.
Огнеупорные губы
Курят окурок окурка,
Чтобы не верилось слухам
И разлетучилась нудь.
Все мысли, и чувства, и страсти
Мои пускай будут верны.
Такому огромному счастью,
Которое после войны.
Огромное счастье далёко
И мне не даётся оно,
Моя удалая дорога
Меня привела в районо.
Стал жить в деревне и в глуши,
И в ссылке, и в изгнании,
И во деревне не нужны
Стихи мои и знания,
Которых путь не очень ровен,
Не приведёт в три дня в рай он;
Я, как покойник, замурован
В Черным-Чернухинский район.
Очень мелкая река –
Серёжа –
Вся уходит в берега, –
Ну и что же?
Скоро высохнет она,
Серёжа,
И не будет ни хрена.
Ну и что же?
Всё, что бездарно и серо,
Лет через двести перестроится.
Звалось Никольским то село
В честь Николая Чудотворца.
‹…›
Я не боюсь души растрат,
Хоть знаю – это хлам;
Но хорошо, что Герострат
Спалил Дианин храм
И хорошо, что солнце жжёт,
A стих предельно сжат,
И хорошо, что колос жёлт
Накануне жатв.
И хорошо, что будет хлеб,
Когда его сберут,
И хорошо, что были НЭП,
И Вавилон, и Брут.
Да славятся мои друзья,
Я ибо их поэт,
Иные знамя водрузят
Над полюсом побед.
Иные сгинут просто так,
Но вспомню и о них,
Чтоб всех их обессмертить, как
Героев книг моих.
Пусть не печатают того,
Кто прозу дней затмил,
Материков и островов
Я завоюю мир.
Пусть сам себе корёжил жизнь,
Валяя дурака;
От моря лжи до поля ржи
Дорога далека.
Вся жизнь моя такое что,
В какой тупик зашла?
Она не то, не то, не то,
Чем быть должна.
Жаль дней, которые минуют,
Бесследьем разозля,
И гибнут тысячи минут
Который раз зазря.
Жду как дурак отрадну весть
Которую-нибудь
И время – лучшее, что есть, –
Расходую на путь.
На небе громоздятся там
Для снега облака,
А я иду по всем местам,
Дорога далека.
Не знаю как, наверно, так
Идёт путёвый тракт:
Леса похожи на спектакль,
А поле на антракт.
А телеграфные столбы
Идут куда-то вдаль,
Прошедшее жалеть стал бы,
Да ничего не жаль,
Я к цели не пришёл ещё,
Идти надо века;
Дорога – это хорошо,
Дорога далека.