В поэме моей достоверна

Не всякая будет строка.

Писал я примерно наверно,

А вовсе не наверняка.

Я принял, что в тысяча триста

Шестидесятом году

Великий художник родился, –

И это имею в виду.

А может, и в семидесятом?..

С тех пор отшумели века,

И более точная дата

Для нас неизвестна пока.

Смещенья возможные стилей,

Героев, событий и дат –

Все вольности, что допустил я,

Читатели мне да простят!

Запахло спелой ягодой в июле,

И липа благодушно зацвела.

– Ребята! Глянь! Андрей забор малюет,

Все доски от угла и до угла.

Занятно!.. Вот его соседка Стёша,

А вот отец евойный с бородой!

Отец сказал: – Недурственно, а всё же

Пошто малюешь? Нешто я святой?

Не тот материал – доска и уголь!..

Коль чувствуешь влечение души,

Так подзаймись пользительной наукой:

Псалтырь иль что ещё перепиши!

Тогда тобою стану я гордиться.

Вникай, когда разумно говорят!

Брось малевать заборы! Не годится

Зазря соседских потешать ребят!

Обидно, что влечёт тебя не польза,

А самая пустая суета…

Но мы с тобою потолкуем после…

Я вижу: кто-то к нам идёт сюда.

Шагает по просёлочным дорогам,

Бредёт по берегам родимых рек,

Идёт и разговаривает с Богом

Убогий странник, божий человек.

До Ярославля путь немалый пройден,

А сколько предстоит ещё пройти!..

Идёт убогий человек на полдень

И не собьётся с этого пути.

Над головой его шумят берёзы,

Большое небо высится над ним…

Идёт в лаптях, не знающих износа.

Куда шагает? В Иерусалим!

Вокруг него сверкают травы в росах,

Блестящих, как царьградская слюда.

Прохожий опирается на посох.

– Откель идёшь и держишь путь куда?

Его радушно приглашают в хату,

Узнав, что он идёт «в Ерусалим»:

– Хотя живём мы не зело богато,

Но хлебушком и квасом угостим.

Ступил через порог. Изба что надо,

Приятственен в ней отдых и ночлег.

Горит перед иконою лампада –

Перекрестился божий человек.

Отец сказал: – Андрейка, лезь-ка в подпол,

Квасок студёный водится у нас.

Сев за дощатый стол, гость квасу попил,

Степенно произнёс: – Отменный квас!

Убогий человек, бродя по свету,

Все вести собирал и разносил.

Центральную и местную газету

Он заменял в ту пору на Руси.

Немало знал, мог рассказать о многом,

Такому человеку не перечь!

Он на идейном уровне высоком

Держал свою божественную речь!

Не для забавы странствовал по свету,

А был учёным и в премудрость вник;

И ежели давал кому советы,

То очень редко ошибался в них.

Хозяин дома увлечён беседой,

Послал ему благого гостя Бог;

– Как с сыном быть, ты, странник, посоветуй!

Углём малюет лики мой сынок,

Меня изобразил по несмышленью.

Оно понятно, потому что мал…

Всё ж сделать надобно ему внушенье.

– Так это он забор размалевал?

– А кто ж ещё? Способность есть к ученью,

Но малого погубит баловство!

– У сына твоего сквозит уменье,

В его руках – большое мастерство!

Такое надобно считать отрадным,

Великий может он сыскать успех,

Знай! Наградил Бог отрока талантом,

Талант зароешь в землю – будет грех!

С ученьем сына своего не мешкай,

Знаком мне старец – Сергий Радонежский,

Андрея твоего к нему сведу!

Иконописцем станет наш художник,

Нуждается в своих талантах Русь!

– Однако же в хозяйстве сын – помощник,

Уйдёт сынок – помощника лишусь.

Спокойней мне, когда парнишка возле,

В хозяйстве он подсобит завсегда.

– Обидно, что влечёт тебя не польза,

А самая пустая суета!..

Темно ты рассуждаешь и нелепо

И нарушаешь божеский закон.

Знай: человек жив не единым хлебом,

Он православной верою силён!

– Оно конечно, всё-таки однако

За сына мне сомнительно весьма.

– Я сыну твоему желаю блага,

Ученье – свет, а неученье – тьма!

Пока в хозяйстве отрок не подмога,

Пускай вкусит ученья благодать,

А там, глядишь, подучится немного,

Начнёт тебе в хозяйстве помогать!

– Ты, странник, прав, и твой совет полезен,

Пускай сынок познанья обретёт!..

А нас прости, живём мы в тёмном лесе,

Поэтому и тёмный мы народ.

Пропел петух. В далёкую ту пору

Он, как куранты, пробуждал людей.

Три человека шли по косогору:

Отец Андрея, странник и Андрей.

– Ну, брат Кирилл, скажу, что насмешил,

Ох, насмешил меня чернец Андрей!..

Сказал ему: главу перепиши –

И он переписал куда скорей,

Чем мог я ожидать от новичка.

Смотрю, умению его дивясь, –

Ложится ровно каждая строка,

Соблюдена причудливая вязь.

Сей труд достоин всяческих похвал!..

И я сказал: «Отменно пишешь, друг!

Теперь прочти, что ты переписал!» –

И оказалось, он не знает букв!

Читать не может даже по складам,

А буковки выводит хорошо!

– А я не понимаю, брат Адам,

Чего смешного в этом ты нашёл?

Пусть с азбукою отрок незнаком,

Но у него необычайный глаз.

И это, знаешь, говорит о чём?

О том, что отрок одарённей нас!

Ты грамоте его не обучил

И поступил не мудро, брат Адам!

– Ты очень любишь мудрость, брат Кирилл,

И отрока учи, коль хочешь, сам!

– Что ж! Выучу, и будет грамотей.

Невежество страшней татарских стрел!

Учиться у Кирилла стал Андрей

И в грамоте славянской преуспел.

Но мудрость книг, которую постиг,

Его не занимала, не влекла.

Тянулся к миру красок ученик,

А в келье одноцветность, полумгла…

Он титульную букву выводил

Охотней, чем Писание читал.

И начал замечать монах Кирилл,

Что ученик в познании отстал,

Что у Андрея интереса нет

К деяниям апостола Петра.

Ему важней сентябрьских листьев цвет

И радуга павлиньего пера.

Монах Кирилл – божественный аскет

Задумался о юном чернеце.

В начале было слово, но и свет

В начале тоже был, а не в конце!..

И свет превыше всех земных тревог,

И в свете проявленье тех же сил,

И если эти краски создал Бог,

То, значит, их Господь благословил.

И если в слове отрок слабоват,

То, может, он постигнет смысл икон.

К Онуфрию его!.. Онуфрий брат

В иконописном ремесле силён!

Онуфрий был Кириллу не чета:

Пображничать любил в свободный час,

Священных книг почти что не читал,

Но превосходно составлял левкас[5].

Не знал про масло и про акварель,

Однако представление имел

О составленье красок из земель,

Желток яичный применял и мел.

Монах Онуфрий делал что хотел

И постоянно нарушал устав.

За яркость красок монастырь терпел

Его весёлый и распутный нрав.

Монах был утомлён и пьян слегка

И сожалел, что он не очень пьян.

Смотрел с тоской на опустевший жбан…

Но вот к нему ввели ученика.

Сказал Онуфрий: – Многим невдомёк,

Что питие – веселье на Руси.

Возьми, брат, уголёк, сядь в уголок

Ну и чего-нибудь изобрази.

Не думай, что такой уж лёгкий труд

Создание божественных икон…

Однако через несколько минут

Монах Онуфрий был изображён!..

Сказал Онуфрий: – Инок молодой,

К искусству склонность чувствую твою,

И за твою способность ни одной

Я краски от тебя не утаю.

Тебе свои познанья передам,

Левкас постигнешь… Но не в этом суть,

А в том, чтоб русский православный храм

Мог русскою иконою блеснуть.

Иконы благолепно пишет грек,

А наши в подмастерьях состоят.

Пусть многогрешен русский человек,

Но русский человек могуч и свят.

Я бражничаю и до баб охоч,

И на душе моей тоска и мрак,

Но ты изобрази меня точь-в-точь

Таким, как будто я апостол Марк!

Свои святые Родине нужны,

Пиши святых с монахов и с крестьян,

Изображай людей своей страны:

Не византийцев, а московитян!

Народ наш тьмой татарской угнетён,

Не за свои грехи страдает он,

Страдает за грехи князей, бояр,

Которых дух гордыни обуял!

Единодушия у знатных нет,

Из них любой стать первым норовит,

Раздор – причина многократных бед.

Но Сергий Радонежский говорит:

– Перед тщеславным братом я смирюсь,

Чтоб не смирялась пред Ордою Русь!

Поодиночке нас татары бьют:

Метлу не ломят, а ломают прут!

Но близок бой – нелёгкий бой с Ордой,

Когда ордынцев выметем метлой!

Единство нужно нам – об этом речь,

И богомаза кисть важна, как меч!

…Пришли на речку.

– Ну теперь, Андрей,

Ищи здесь камни, складывай в мешок.

Струится речка, реченька, ручей,

На берегу лишь камни да песок.

Художник – живописец наших дней –

Не ищет красок на брегах речных,

Не растирает краски из камней,

А в магазине покупает их.

Удобно, что химический завод

Их производит сколько надо тонн,

Но год иль пятилетие пройдёт –

Меняют краски свой оттенок, тон…

А камни? Камни сотни тысяч лет

Первоначальный сохраняют цвет.

И для искусства вечного неплох

Масштаб геологических эпох!

– Вот здесь, Андрей, – Онуфрий говорит, –

Среди камней отыщешь цвет любой,

И лишь для краски синей, голубой

Потребен редкий камень – лазурит[6].

Его нам от Уральского хребта

Везут купцы, а здесь такого нет:

Поблизости земные все цвета,

И далеко от нас небесный цвет!

Весенняя распутица,

Большая грязь.

Посередине улицы

Мужик увяз.

На улице, на площади,

Раздался крик:

«С телегою и с лошадью

Увяз мужик!»

Телега не порожняя,

И груз – не грош.

Спасите вы, прохожие!

А как спасёшь?

Теперь разлились реки-то,

Дороги нет.

Но вот идёт к телеге той

Брат Пересвет:

– Увяз, мужик-бедняга, ты,

Но не робей,

А распрягай конягу-то,

Да поскорей!

Мужик, погодку вешнюю

Вовсю кляня,

Под брань свою поспешнее

Распряг коня.

– Теперь садись в телегу-то,

Ух, прокачу!

– Шутник, шутить мне некогда!

– Я не шучу.

Тут дело невесёлое,

Шутить не след.

Телегу взял тяжёлую

Брат Пересвет.

Мужик глазища вытаращил,

Воскликнул: «Ах!» –

Рванул к себе и вытащил

Весь воз монах!

Мужик сказал: – Ну, милый мой,

Ты дюжих сил!

Да я б с такою силою

Татар побил!

Да мне бы от Всевышнего

Подобный дар!..

– Да не болтай ты лишнего:

Побьём татар!

Трава сраженьем не примята

И кровью не обагрена,

И сохраняет блеск парада

И та и эта сторона.

С той самой стороны ордынской,

Со стороны донских степей,

Рванулся всадник исполинский

Батыр Мамаев Челубей.

Он дивно слажен и отважен,

В очах сияние луча,

В его плечах – косая сажень,

В речах – уверенность меча:

– Сразится кто со мной? Такого

Среди московской рати нет!..

Но видит поле Куликово:

Не испугался Пересвет.

И не кольчуга, а рубаха,

Рубаха белая на нём:

Мог Пересвет пробить с размаха

Всяк щит с кольчугою копьём!

И о батыре Челубее

Судил, должно быть, по себе,

И доверялся, не робея.

Он не кольчуге, а судьбе.

И оба войска ждут решенья

Коварной воинской судьбы.

Герои начали сраженье,

Их кони встали на дыбы.

Столетьем кажется секунда,

И кто сильнее, кто слабей,

Кто победит? – Ответить трудно:

Кто, Пересвет иль Челубей?

Копьём тяжёлым русский воин

Татарский пробивает щит,

Но перед смертью враг спокоен:

И Пересветов щит пробит!

И наземь пал татарский ратник,

В рядах ордынцев вызвав стон,

А Пересвета конь обратно

Примчал убитым в русский стан.

Два войска двинулись на сечу,

И грянул Куликовский бой.

Ордынцам ринулся навстречу

Московский полк передовой.

По центру русских бьют ордынцы,

Теснят, громят за рядом ряд.

Не час, не два сраженье длится,

Но стойко русские стоят.

Мамай глядит на бой упорный

И видит: русским тяжело.

Сейчас он конницей отборной

Ударит в левое крыло.

На левый фланг текут ордынцы,

На левом фланге цвет их войск.

Фланг русских должен надломиться,

Растаять должен, словно воск.

Вперед идёт враг-неприятель,

Берёт в бою за пядью пядь –

И медленно к реке Непрядве

Фланг русских начал отступать…

Вдруг крики вражеские смолкли,

У них смятенье: князь Боброк

От берегов дубравных Смолки

Бросает в бой засадный полк.

Нетерпеливые, в засаде

Томились воины с утра

И думали, на битву глядя:

«Помочь товарищам пора!..»

Весь день удерживал в засаде

Их рассудительный Боброк,

А в этот миг сказал: «Дерзайте!» –

И хлынул воинов поток!..

Смешались сотни и десятки.

Исчезли стройные ряды,

И побежали в беспорядке

Войска прославленной Орды!

Одержана победа,

И враг бежал,

Но нету Пересвета,

И павших жаль.

И грусть звенит в веселье,

От битвы сей…

Уединился в келье

Чернец Андрей.

Намедни дал сам Сергий

Ему заказ:

Нужна для новой церкви

Икона – Спас.

А кто подобен Спасу?

Простой ответ

Возник внезапно, сразу:

Брат Пересвет!

Творящий только благо

Чудесный брат,

Он, Пересвет, однако,

И Пересвят!

Силач неимоверный,

Святой монах,

Такой же Бог, наверно,

На небесах.

Так рассуждал примерно

Чернец Андрей.

Неверно или верно –

Ему видней!..

Меж тем к Андрею в келью

Онуфрий брат

С обычного похмелья

Явиться рад.

Пришёл, увидел Спаса

И похвалил.

Иначе отозвался

Монах Кирилл.

Сказал: «Смутил твой разум

Брат Пересвет,

Его ты сделал Спасом,

Здесь Спаса нет».

И досыта смеялся

Монах Адам:

«За Спаса ты не Спаса

Не выдашь нам!..»

Но Сергий Радонежский,

Авторитет,

Сказал: «Мне спорить не с кем,

Здесь Пересвет.

Но он исполнен гневных,

Степенных сил.

Его Андрей отменно

Изобразил.

И для иконостаса

Сей лик хорош.

Ведь Пересвет на Спаса

Зело похож!»

Виднеется издалека

Не белый снег в саду,

Не белый снег, не облака,

А яблони в цвету.

Отец Андрея их сажал –

Хозяйственный мужик.

Тогда его Андрей был мал,

Рост яблонь невелик.

Теперь, как этот сад, возрос

Сынок его Андрей

И своему отцу принёс

Он несколько рублей.

Отец Андрея шибко рад:

Такой казны улов!..

А по деревне говорят:

«Андрей-то наш – Рублёв!»

В саду накрыт дубовый стол,

И брага там, и мёд.

Андрей Рублёв домой пришёл

И всех на пир зовёт.

Андрей и мёд, и брагу пьёт

И потчует гостей.

Рад угощению народ,

Охоч до новостей.

В Москве недавно довелось

Андрею побывать.

Московский князь сумел всерьёз

Побить ордынцев рать.

А сеча лютая была,

Больших потерь не счесть,

И по Москве колокола

Гудят победы в честь,

В честь возвратившихся дружин,

В честь павших богатырей…

– Про всё, что знаешь, расскажи

Ты нам, Рублёв Андрей.

Всё, что интересует нас,

По правде нам раскрой.

Каков таков Димитрий князь,

По прозвищу Донской?

Жалеет ли простой народ,

Таких, как мы, людей?

И сколько там, в Москве, ворот,

И башен, и церквей?

И с Радонежским ты знаком,

Он, бают, всех мудрей.

О нём, святом, и обо всём

Поведай нам, Андрей!..

– Не много знаю, но от вас

Не утаю, друзья:

Димитрий, наш Московский князь,

Такой, как все князья.

Людей таких, как мы, теснит,

Но на него не злюсь:

Хорош он тем, что единит

Разрозненную Русь.

Москва должна быть во главе

Всех русских городов,

И много славных мастеров

Работают в Москве.

Пусть каждый видит, кто не слеп

И кто душою чист:

Благословенны меч и серп,

Равно перо и кисть,

Когда стоят в одном ряду

За православный люд,

Любые горе и нужду

В содружестве побьют!

Подымем чаши и ковши

И выпьем от души

За православный наш народ –

Пусть дружно он живёт!

– Согласны мы с тобой, Андрей,

Хороший ты мужик,

И от деревни от своей

Нисколько не отвык.

За дружбу выпьем! Будь здоров!

Тебе добра хотим!

И сделай прозвище Рублёв

Ты именем своим!

Ночь, звёзды яркие горят,

Луна сверкает тоже.

К Андрею в яблоневый сад

Пришла соседка Стёша.

У белоснежных лепестков

И листиков зелёных

Во тьме затерянных веков

Журчала речь влюблённых.

О чём беседовали они,

Я рассказать бы должен…

О том, о чём и в наши дни

Беседуют, – о том же!

Бегут года, текут века,

Гудят стальные кони,

Но, как всегда, её рука

Лежит в его ладони.

Ночь. Тайну этих звёзд-планет

Раскроют скоро люди,

Ну а влюблённых ждёт рассвет –

Так было, есть и будет.

Делам дела, словам слова

Пускай идут на смену,

Любовь стара, любовь нова,

Мудра и неизменна!

Цветеньем трав и пеньем птах

Рассвет любви объявлен.

Любовь во всём – в сердцах, в глазах

И в белом дыме яблонь.

Весь мир цветущий так хорош,

Горят как в сказке краски,

И Стёша, лучшая из Стёш,

Вся для любви и ласки.

В её глазах такой же свет,

Как свет-первооснова,

И не померкнет сотни лет

В творениях Рублёва!

Андрей по прозвищу Рублёв

Своих друзей, знакомых

И страсть свою – свою любовь

Запечатлел в иконах!

Осеннее небо уныло,

Печальна вечерняя тишь.

Недавно так радостно было,

Но Стёшу увёл Тохтамыш.

Ордынец, коварный и хитрый,

На Русь налетел, словно рысь.

Смирился пред ним князь Димитрий,

И ты, скромный инок, смирись!..

Сгорели мечты и жилища,

Ты с этим смирись до поры.

Печальны в Москве пепелища,

Но вновь зазвенят топоры.

И от огневого налёта

Не будет в Москве и следа.

Одно утешенье – работа,

А прочее всё суета!

Русь снова придётся возвысить,

Не склонит она головы.

И плотник, и иконописец

Творят благолепье Москвы!

Грядущее, а не былое,

Зовёт на работу людей.

Работает плотник пилою,

Работает кистью Андрей.

Тот славу обрящет, кто ищет

Её для отчизны своей.

Трёт краски и ангелов пишет

Андрей для родимых церквей.

И ангелы эти пригожи,

Их краше нигде не найдёшь,

И ангелы эти похожи

На Стёшу… А то на кого ж?

Сквозит в них высокого смысла,

Глубокого смысла любовь,

И пусть князь Димитрий смирился,

Андрей не смирился Рублёв!

Не скажет Андрей, что тоски нет, –

Сильна Золотая Орда, –

Но царство ордынское сгинет –

Любовь не пройдёт никогда!

Забудет ли Стёша об иге?

Нет, будет томиться в цепях…

Но Стёшины светлые лики

Останутся в русских церквах.

Художнику тяжко и грустно,

Но сила его нам близка:

Любовь переходит в искусство,

И жить ей века и века!