Ужель я позабыл, что неба свод

не внемлет нам в торжественной пустыне,

и что звезда звезду распознает

лишь как сквозь слезы в этой тверди синей?

А может быть, и мы здесь, в свой черед,

кому-то служим небом. Тот народ

глядит на нас в ночи и нам поет

свою хвалу. Иль шлют его поэты

проклятья нам. Иль плачут одиноко

и к нам взывают, ибо ищут бога,

что где-то рядом с нами, и с порога

подъемлют лампы и молитв слова

возносят – и тогда на наши лица,

как бы от этих ламп, на миг ложится

невыразимый отсвет божества…

Небо… Переизбыток неба…

И дальше небо… Снова небо…

Безмерность неба… Кто ее прервет?

Проснуться и любить. Проснуться от любви.

Не от боли. Не от страха. Не от толпы забот и обязанностей, которые толкаются вокруг, и каждая требует: «Я раньше, я первая!» От любви. От солнечного толчка внутри тебя, будто любимый коснулся губами твоей души.

А потом жить. Целый день жить в любви, всегда в любви.

Вечером лечь в постель – в любовное облако, и тихо засыпать, покачиваясь в ласковой ее колыбели.

Сон – это та же любовь. Сон – марево, мечта, жизнь вне Земли. Это и не сон даже, а полуосознанное парение, та неземная жизнь, которая только и бывает, что во сне и в любви, где-то мы обитаем, только не такие мы – не с руками, не с ногами, а я и не знаю какие, что-то похожее на те облака, которые я видела, когда было два неба. И нежность, любовь облаков, это же не нежность все-таки грубых человеческих, хоть и любящих рук?..

А потом утро. И продолжение полусна, или какой-то наджизни, или не над-, а просто вне – вне той, что здесь. Она тоже жизнь, но где-то в других измерениях. Ты это знаешь, мы это знаем. А для Земли, для землян (и для меня же самой, когда я – землянка, то есть в этой жизни нахожусь) она не жизнь, она внежизнь – бесконечное продолжение этой полу-вне-над самой лучшей, единственно человечьей.

И опять я выпадаю из Времени, как это было когда-то. Я – вне Времени, там, где нет Времени. И в этом Там, где нет Времени, – там несказанно, невыразимо нежно и блаженно. Только не так нежно и блаженно, как бывает на земле. И даже не так, как бывает в небе. Ибо то нежно и блаженно не только лишено материальности, но лишено и чувств, чувствований, ощущений. То нежно и блаженно не знает ничего, что рождает человеческие чувства. Ни запаха, ни вкуса, ни касания… Как странно об этом говорить. Приятно, но без ощущения приятности. Блаженно и сладостно, но без земной сладостности и удовольствия… Странно. Да и не может быть иначе. Как же словами об этом… А если заснуть? Если засыпать медленно? Может быть, тогда…

Как рассказать о том, что происходит со мной? Как назвать то место, где я пребываю? Царство? Пространство? Где живу я, где плыву, парю, летаю? Я сказала бы, что живу в экстазе. Но может ли быть экстаз Тишины, экстаз Покоя, надмирности? Может ли быть экстаз в болезни и ожидании скорой смерти? Наверное, нет, не знаю…

И все-таки… Это так высоко. Это так бесконечно… Но ведь все эти слова столько раз уже говорила я. А сейчас что-то новое, что-то опять новое, дальше, еще дальше, где же это?

Мне так тихо сейчас, что не могу ни думать, ни говорить, ни петь, ни даже молиться. Только смотрю очень долго в небо за окном и за тополем, слушаю шум прибоя. Птицы пролетают стайками над берегом и влетают в мою комнату – там, в зеркале. И кошка бродит, простая беспородная кошка. Что видят мои глаза? Не знаю. Они смотрят куда-то внутрь, и я не умею назвать то, что они видят. Я ничего не говорю, ничего как будто не чувствую и в то же время знаю, что это не отсутствие жизни, а наоборот. Может быть, это транс? Медитация? Или молитва? Или это та ночь длится во мне, тянется в бесконечность. Если она продлится во мне еще и еще, если она не покинет меня и останется во мне навсегда, то я успею все-таки, осуществлюсь, сбудусь на земле в этой своей жизни. Как у Цветаевой:

⁂

…Так тихо и мягко не может быть знойным летом, так бывает только в сентябре.

Мы входим с тобой в ласковую воду. Она журчит, течет совсем-совсем близко от наших лиц, от наших глаз. Я смотрю в воду, чистую, прозрачную, я вижу в воде себя, и дно, и наши ноги, ступающие по дну, тоже ласковому и мягкому. Я танцую. Танцую в воде под музыку Моцарта, танцую мягко и плавно. И тело мое в воде избавилось от неуклюжести. Оно полуплывет-полулетает плавно, плавно. Будто оно невесомое и плывет-танцует в воздухе. Только его не носит, как былинку, – мой танец медленный, плавный. Танцуют руки, танцуют ноги, спина, все тело. И во всем этом тишина и молитва…

А потом мы летаем с тобою. Мы плывем по воде так, как плыли во сне по воздуху. И я специально повторяю все те движения, так же подгребаю под себя воду, как во сне подгребала воздух. И вода так же плотно держит меня, как воздух во сне. Это – как сон наяву, как осуществленный сон. Только все-таки лучше летать, как облако. Оно не летит, оно плывет по воздуху. Я ложусь на воду и не шевелю ни руками, ни ногами. Вода сама держит меня, как держал бы воздух. Так можно долго летать, от этого не устаешь. Так облако плывет-летает в небе…

Белые чайки. Синее море. Что-то поет внутри какую-то бесконечную песнь. И тянется-тянется сквозь нас Тишина. Как все тихо, как тоненько, как воздушно, прозрачно, растворенно… Ты рассказываешь мне об Армении, а я слышу о том, как ты любишь меня. Я рассказываю тебе о танце под музыку Моцарта, а ты слышишь о моей любви к тебе, нежности и молитве. Я говорю о полете, а ты о нас слышишь… И мне хочется донести до тебя все то, в чем живет, плывет и летает моя любящая, моя любимая тобою душа, но одно наплывает на другое, а где же все остальное? Ведь все, абсолютно все кажется важным…

И снова: проснуться от любви… И не вымолвить ни слова. Потому что любое слово – как резкий диссонирующий аккорд. Не шевелиться. Не двигаться. Ни движением, ни звуком не нарушить тишину, покой и гармонию, лад, небо… нет, не небо – Наднебо: то, что там. Над… Не знаю, как назвать это, не знаю никакого слова, никакого имени этому космосу внутри меня, этой бесконечности, которая вообще никогда ни в чем не может уместиться, но каким-то образом обитает во мне.

Мы держимся за руки… И меня заливает тихой теплой лаской прикосновения твоих рук. Наверное, это была самая первая ласка, которой научился человек. Взять за руку, положить руку, прикоснуться рукой… Это теплая, чистая, нежаркая, надежная ласка близкого родного человека, друга…

Ты так много ласкал меня, а запомнилось мне больше всего вот это ощущение ласковой нежности, даже не нежности, а… сказать не умею. Любящая благодарность? Ласковое тепло? Теплая нежность? Названия нет, а оно во мне, оно дышит, ласкает, греет, оживляет… Опять пытаюсь назвать словами. Оно любит и любит, оно окутывает тебя собою, меня тобою, я даже не знаю, чье это тепло – мое к тебе или твое ко мне? Наше? К нам? Ах, все равно ничего не смогу я назвать, обозначить, выразить…

Вот и эта немота охватила нас, сразу обоих. Только ты молчишь целомудренно, а я, как более нетерпеливая, оскверняю уста, пытаясь сказать несказанное.

…Мы пришли в весну. Далеко внизу перед нами – море. Вокруг зазеленевшая трава и деревья то ли с почками, то ли с листочкам прорезающимися. Пахнет свежестью. И запах этот волнует. Небо – светлее моря. И все это – Тишина. Пока шли, эта Тишина с робким запахом свежей земли оборачивалась мирами, и я ведала их и поведывала о них тебе. Но можно ли перенести их на бумагу? Можно ли удержать на бумаге Тишь и Безмолвие? Рассказать о ней, усмирившей слегка сумасшедшую нашу сегодняшнюю влюбленность, кружение головы, растущее от минуты к минуте? Сколько их было сегодня, этих минут? И как плясало все внутри от влюбленного ликования, а сейчас умиротворилось. Рука твоя умиротворилась. Ее нежность льется в меня, как и раньше, но не кружит голову, не пьянит, а сама становится Тишиной. Любовь моя, любовь моя, твори меня, твори. Видишь ли ты, как я тянусь к тебе, как протягиваю к тебе руки через все расстояния и невозможности, как неостановимо тянется к тебе, протягивается к тебе моя душа.

Как хорошо летается моей душе. Как хорошо ей летается вместе с твоей. Как хорошо ей сейчас летать, и нестись, и парить, и не двигаться.

Снег идет. Холодный ветер; снег не падает сверху вниз мягко и ласково, он несется косыми, почти горизонтальными полосами, сухой и колючий. Как странно, что нам совсем не холодно летать под этим холодным и резким ветром. Мы не ощущаем его. Вокруг нас холодно, неуютно. Всё в стремительном и остром движении. А мы парим в тишине. У нас светло, солнечно, ясно. Где же мы летим? Где то пространство, в котором сейчас наши души? Оно не здесь, оно не отсюда…

Белый снег в темном вечернем городе, белый-белый, тихий-тихий, и сказочный, и праздничный. Снежушка, снеженька, снежик…

Давай погуляем по тихой снежной сказке. И пусть праздник светится в нас. Хорошо. Тихо. И не хочется слов, и не хочется мыслей. И даже музыки не хочется, хотя в голове копошится какой-то нежный вздор о Моцарте, который был северянин и, наверное, тоже любил эту снежную тихость. И о том, как это хорошо, что он не с юга, где все слишком сочное. И о нашей Одессе, которой повезло быть не слишком северной и не слишком южной.

Что-то хорошее думалось мне вчера днем, что-то важное и большое, с проблесками открытия, радостное. Но заснула ночью и «заспала» все это. Сейчас пытаюсь вспомнить, но получается схематично, суховато – не то, а о том… Жалко. А было хорошее. Конечно, никуда оно не ушло, осталось во мне и теперь всегда во мне будет до следующего раза, когда опять «откроется». Оно было о смерти. О том, что смерть может быть н естрашной. Я догадывалась об этом не разумом, а чувством:

Если б в то время, когда, с наушниками на голове, я живу в музыке Моцарта или Баха, кто-то подкрался сзади и убил бы меня или лучше просто без всякого убийства остановилось бы сердце, не вынеся такой полноты, разве это было бы страшно? Мне кажется, это было бы прекрасно. Или заснуть навечно в твоих объятиях… Стоп. Вот и загвоздка. Страшно не мне, не знающей, а просто остановившей прекрасное мгновение. Страшно тебе обнаружить, что ты обнимаешь мертвую. Всем любящим меня страшно без меня остаться. А для умирающего смерть может быть совсем нестрашной.

Это у меня «второй этап» в развитии моего отношения к смерти. Первой ступенькой было принятие смерти вообще, не для близкого окружения. Какой будет третья ступенька?..

Зерно должно умереть в земле, перестать быть зерном, прорасти и стать новым ростком, новой жизнью. Мертвых нет. Они живы в нас. Они живы во мне. Ты умер. Ты прорастаешь или пророс в земле новым ростком, новой жизнью. Я жива пока. Ты живешь во мне. Ты прорастаешь во мне новой жизнью, новым ростком, новым бытием.

Что будет потом? Что будет, когда я тоже умру и начну прорастать новой жизнью? Кто или что будет тогда моей и нашей землей? Только бы мне не провалиться в ту тьму, куда ты не сможешь ко мне пробиться…

⁂

Думать не хочется. И размышлять не хочется. А хочется быть. Быть. Не делать что-нибудь, не шевелиться. Быть. Может быть, это молитва. Только в ней нет ни единого слова. Есть какое-то струение. Струится неподвижность, струится Вечность. Так бывает? А может быть, и не струится, а просто есть, существует. Может быть, это я от привычки к движению ощущаю бытие как струение…

Мне столько нужно успеть тебе рассказать. И я боюсь, что потом оно потускнеет, забудется…

Вчерашний день был емкий, насыщенный и, кажется, хороший. Зеркало рассказывало и показывало мне то, что хотело и считало важным. Потом я уснула, мне приснился сон, и сегодня с самого утра я была под влиянием этого сна, который казался мне очень значительным, наполненным символами и, может быть, явившийся знамением… Это был сон о том, что мучило и беспокоило меня, сон о мире взрослых, который втянул меня в себя, о тягостной, мелкой торопливости этого мира, ненужности и тщете его мучительных усилий, лживости его бед, безысходности, безнадежности, одинокости. И сон о взлете, о выходе через взлет, через полет. И о том (вот и открытие), что этот взлет – не награда, ведь я не заслужила его ничем ни в жизни, ни во сне, – а дар Божий. И еще о том, что, взлетая, не думаешь о том, можно ли это, не привилегия ли это, не грех ли это, не вина ли перед другими, а взлетаешь, потому что в момент, когда ты понял, что ты можешь взлететь, ты понимаешь это как «Господи, сейчас я взлечу!», ты принимаешь этот дар и взлетаешь, потому что иначе не можешь. Это потом можно рассуждать о том, что отказаться от Божьего дара грех больший, чем тот, которого ты боялся. В тот момент ты не думаешь, в твоем сознании отсутствует «лететь – не лететь». И во время полета ты легок и свободен, блажен, светел и радостен. И ты не думаешь ни о какой вине, ее нет. Потому что у тебя и не было выбора. Только и можно, что с радостью и благодарностью принять. И ты принимаешь, потому что дышать воздухом того взрослого мира – смерть от удушья, особенно после горнего воздуха, которым тебе уже довелось подышать. И потому, приходя в этот мир, выполняя свои обязанности, но не соглашаясь стать его жителем, не следуем ли мы за Господом Богом, Отцом нашим, не принимаем ли мы из Его рук блаженный святой дар – нет, не награду, а милость, подарок? Говорить про вину не нужно, бессмысленно…

Я думаю о людях, не умеющих хотеть. Я знаю, почему им плохо. Знаю, почему они не могут быть счастливыми. Потому что они жертвуют большим ради меньшего. Потому что они предпочитают не бесконечное, а конечное, не большое, а малое, не вечное, а временное. Потому что стирка для них важнее прогулки или возможности поразмышлять. И вот они откладывают на потом главное – ради неглавного, не терпящего отлагательств…

⁂

Сидим над морем. Молчанию нашему не хочется слов. Не хочется говорить, писать, думать. Мы растворяемся в воздухе и в море, становясь их частью, неотделимой, неотделенной. Но в то же время, – и это опять чудо, но оно не удивляет нас, – в то же время мы видим море, небо, теплый воздух так, как будто они – одно, а мы – другое, хотя мы не другое, мы – одно. Перед нами, совсем рядом, стоят деревья. Их четыре около нас, да еще куст с детками-кустятами. Все они тоже стоят над морем и видят его всегда, но хоть видят они одно море и сами – деревья одной породы, а все разные. Их можно любить все вместе – деревья. Но лучше общаться с каждым отдельно, по-разному. Видят одно море, а видят разное. Слушают сейчас нашу с тобой душу, вбирающую в себя море, а слышат разное. На них нет листьев, и поэтому кажется, что они танцуют. Вернее, танцевали – и вдруг замерли в танце. Но танцы у всех разные. Два дерева над кустом с детками тянутся друг к другу, но куст с детками стоит между ними, им никогда не дотянуться. Они и грустят, и любят, и улыбаются от счастья и нежности. Они исполнены любви, поэтому не только вбирают в себя море, растят свою душу и любовь, но и себя даруют и посылают морю. Мы слышим их диалог с морем, слышим их беседу с нами и отвечаем им тишиной, смирением, любовью.

Третье дерево застыло в причудливой ломаной мелодии двадцатого века. Оно нервное; что-то черное, дерганое мучает его. Оно не хочет Тишины, а хочет барабанного перестука и пляски. Оно тоже часть моря, наверное – часть того моря, которое есть стихия, хаос. А оно – маленькое, ему не выдержать бури, и оно гримасничает, как ребенок, когда не может по детскому слабосилию вступить в желанную драку.

Четвертое дерево – женщина. Ее танец спокойный и плавный. Она утешает нервного соседа, но не словами утешения, а нежностью и дыханием покоя…

Как хорошо мне дружить с деревьями. Я не рассказываю им все, – как привыкла рассказывать близким друзьям, – потому что они молчаливые и не знают языка слов. Но я ощущаю их родственность, их родство, их близость, Ощущаю себя их младшей сестричкой. И мне кажется, что как от них исходит ко мне нечто, чему я не знаю названия, но что воспринимаю большим, Божьим, так и они воспринимают в себя то, что исходит из моей души. И потому они – как-то иначе, не так, как близкие мне люди, – но знают обо мне все самое главное, самое глубинное. И мы потому сестры и братья, что в них и во мне один Бог. Конечно, мне можно возразить, что Бог во всех и во всем один. Может быть. Но я этого так сильно и остро, как с деревьями, не чувствую. Бог один во всех людях, а все-таки мы с тобой такие родные, потому что у нас с тобой, и только у нас двоих, – один Бог. Может быть, у других – похожий, близкий. И тогда эти люди становятся нам близкими. Но один – только у нас. Так и с деревьями. Сейчас я очень-очень чувствую, что мы – дети одного Бога. И несем в себе одного Бога. Только проявляется Он в нас по-разному. И жизни наши разные. Моя душа воплощена в ходячее говорящее существо под названием человек, а их души воплощены в растения под названием дерево. Какая разница? Общаться нам очень легко, если не на уровне плоти, где все у нас разное, а на уровне духа, Бога, в нас живущего, одинакового, одного… Да и так уж ли не на уровне плоти? Ведь обнимаю я их, прижимаюсь к ним. Вдыхаю в себя их запах…

А впрочем, это неправда, что только с деревьями мы в родстве. А трава? А птицы? Господи, да мало ли! А запах сырой земли в лесу или даже в парке. Трудно, наверное, породниться с запахом, но зато сколько любви к этой черной и рыхлой земле!..

Стоп, тут что-то не так. Я эту землю люблю истово, но она про мою душу не знает, или я не знаю, что она знает. Не знает даже, что творится со мною от этого ее запаха. А деревья не только по-своему знают, но и по-своему реагируют. Между нами происходит какое-то общение, они посылают мне что-то и что-то вбирают в себя… И душа моя знает, что, каким-то недоступным моему восприятию образом, деревья тоже по-своему живут Главным и в Главном. И знают об этом. И думаю я, что они больше живут Главным и в Главном, чем многие люди… Что ж, если я не знаю языка деревьев, зато душа моя начинает его постигать…

Впрочем, в последнее время я особенно остро и виновато ощущаю свое родство со всей природой – не только с растениями, но и с камнями, землей, горами, водой… А вдруг это потому, что она, природа, зовет меня, говорит со мной, обращается ко мне. Может такое быть? Ведь я часто разговариваю с ней, почему бы и ей не поговорить со мною? А если это правда, что мне тогда делать? Я не могу понять, о чем она меня просит… А может быть, не просит? Может быть, готовит меня? Может быть, это потому, что мне скоро переходить в иное состояние?

Что есть природа? Все сущее. А после смерти остаемся ли мы ее частью?..

⁂

…Море ласкало меня тобою сегодня. Солнышко грело нежно. И тоже не приближалось, чтобы нежное тепло не стало жгучим огнем. У теплого воздуха – твои пальцы. Хорошо было лежать на берегу с закрытыми глазами и позволять ему обнимать меня. Хорошо бы увидеть тебя глазами и нырнуть в твои – целиком, без остатка. Прикоснуться. Улечься на донышке глаз твоих и коснуться губами души. Взять за руку. Прислониться щекой. А ты так далеко, так далеко сейчас, так недостижимо далеко, так недостижимо далеко вверху… Ах нет, нет. Ты в каждом листике каждого дерева, и в воздухе, и в музыке, и в Пушкине, и в морском прибое, и в лесной тишине. Ты – в молитве. Ты – в дыханье. И много тебя, и всюду ты. И каждая мысль – ты. И каждый вопрос – тебе. И каждое мгновение – с тобой. Потому что люблю. Потому что любим. Потому что Бог… Ты не ушел. Как Он не ушел. Вы вдвоем зовете меня оттуда, из вашей выси. А я тоскую по вам, плачу и мучаюсь, но подняться к вам не могу…

И опять наплыв. Так бывало уже.

Они, в том фильме, в «Барьере», летают почти как мы. Может быть, на самом деле они летают, совсем как мы, но в кино это трудно снять. В жизни полеты не требуют так много движений, все еще более плавно, и протяжно, и тягуче, и внутренне…

А мы? А как мы летали с тобой? Ты тоже сперва испугался? Или сразу поверил? Ты полюбил полеты. И захотел летать. И летаешь. И рождаешь полеты во мне. И у нас никогда не было и не будет так страшно, и непонятно, как у них после полета. Но не моя в этом заслуга. Не моя. Это все твоя любовь сделала и сотворила. Это все твоя любовь. Это она, любовь, дала мне крылья в самый первый наш день, через несколько минут после встречи. Мы еще ничего не знали, мы и думать не думали о том, что будем дружить, а тем более любить, а крылья уже были, уже были у меня, хотя я и не знала, что эти крылья от твоей любви. Я вообще не знала тогда, что они есть, крылья. Они от улыбки твоей появились. От лица твоего, чем-то внутри меня и тайно от меня узнанного и сразу родным признанного.

Ты давал нашей любви дыхание, образ, слово, песнь и, конечно, полеты. И вот теперь я мучаюсь от невозможности что-нибудь высказать, от необходимости летать в одиночку. Но почему в одиночку? Разве не продолжаются наши совместные полеты? Разве ты не прилетаешь ко мне, не летаешь со мною?

И все-таки они летают не так, как мы. Ну и ладно. Как мне стало легко и отрадно, когда они полетели. Как мне сразу стало дома, и я заулыбалась, хотя знала, что будет дальше и чем это кончится. Мне очень хотелось, чтобы они полетели, как мы – взявшись за руки, раскинувшись в небе, лежа на животе и чуть-чуть подгребая свободной рукой. Или лежа на спине, глядя вверх, совсем без движений. Или обнявшись… Но они летают по-своему, иначе. И все равно по-нашему. Они, правда, летают очень пластично, руки и тела будто танцуют в воздухе. И я поверила им, поверила, что они летают, даже ему поверила…

Хотя с ним не все в порядке, все-таки. Для него влечение – это что-то о мужском и женском, о красном и потном. И чудо полета происходит не с ним. Это она берет его в свое чудо, в свой полет.

Зато о ней и говорить нечего. Она знает главное, это же очевидно. О Влечении знает она, что Влечение – это та нежная и волшебная сила, которая влечет нас к любимым. К улыбке любимого, к душе любимого, к Богу в нем. Это нежная, святая, чистая сила любви. И это та космическая сила, которая влечет нас к Бесконечности, которая поднимает нас, возносит в полет, когда не мы летим, а нас летает, направляет, а мы отдаемся полету, и только души в нас устремляются все выше, влекомые этой прекрасной силой…

Потому что летать надо не от Земли, а к Небу!

Во всех моих прежних взлетах был толчок. И это было самое трудное: оттолкнуться, оторваться от земли, лечь на воздух и полететь. И не забояться, что упадешь, потому что иначе и в самом деле упадешь. Это было трудно, потому что я летела от земли, с земли. Потом я летела к небу, летала в небе, но взлетала с земли. И вот в какой-то момент впервые не отлетела, не летела с земли, а только к небу. И потому не нужно было толчка, преодоления. Ах, ну почему я не могу ничего объяснить. Это не умствование, не пустой треп. Это – радость, озарение, открытие. Летать без отлета. Летать, потому что сила притяжения Неба больше силы притяжения Земли.

Космос такой большой. Он впускает нас, но не знает нас, не любит, не замечает. Отчего же так непреодолимо влечет нас туда? И откуда мы знаем, что он состоит из света и нежности? Целая бесконечность Света, целая бесконечность Нежности. Бесконечной нежности, Безначального Света. Всегда света? Всегда нежности?..

⁂

Я летала! Летала во сне, думая, что наяву, «проверяя» это и убеждаясь: да, наяву. Мне снилось лето, снились море, солнце, одесские улицы и пляжи. Был солнечный веселый праздник, я не помню, что там происходило во сне, хотя что-то же, наверное, происходило, были какие-то события, но это неважно, и я совсем не собиралась летать, но вдруг оттолкнулась двумя ногами от земли и… даже сама не ожидала и не заметила, как же это… лечу. Полет-радость, полет-ликование, полет-солнце. Я летала над одесскими улицами и над морем. И, летая, думала: «Теперь уже никто не скажет, что это во сне». Подлетала к домам, дотрагивалась до них рукою и говорила: «Вот ведь моя рука чувствует стену, значит, это не во сне». И радовалась, и больше загребала руками воздуху, чтоб полет становился еще стремительней и радостней… Когда проснулась, не огорчилась, а только удивилась: «Значит, все-таки это было во сне?»

И все же полеты возвращаются ко мне потихоньку. Почему? Потому что я выздоравливаю? Или потому что болезнь потеряла свою устрашающую силу? Как и страдания? Как и смерть?

…Мы заснули днем от счастья, задремали, обнявшись, слившись, переплетясь. Не заснули – погрузились в то, что бывает, когда обнимаем друг друга. Не знаю, сколько спали, пробудились от чьего-то крика, испугались. Все оказалось в порядке. Что было во сне? Не помню. Но помню, что там, до пробуждения, мы были вместе, и от этого осталось ощущение насыщенной полноты той совместной жизни. И я подумала, что, может быть, и в смерти будет, как во сне? И, пробудившись снова, мы не будем знать, что было там, до смерти, но будем помнить, что было мно-ого, что были вместе, что была любовь… Как и сейчас ощущаем временами что-что смутное, может быть, послание из прошлого…

Как мне хочется летать с тобою, нет, не летать – быть с тобою там, где летают, где полеты естественны, как дыхание, нежность, любовь… Там, вверху, ты один, без меня?..

⁂

…Мы с тобою одни в целом мире. Потому что все спят и так ти-ихо… За окном ночь. В ночи – белый снег. Наше белое венчание… Что-то очень хорошее шепнул мне сегодня на ухо Бог. И я теперь живу, улыбаясь, тебя улыбкой лаская. Все будет у нас опять хорошо. Вот только еще чуть-чуточку, вон до того беленького облачка доживем, долетим, долюбимся… Небо нежное-нежное. Мы встретимся. Ты подожди меня. Вот у того облачка и подожди.

Я могла бы сказать тебе, что вижу тебя в осени, в небе, в море, в нашей комнатке. И это была бы правда. Я могла бы сказать тебе, что слышу тебя в тишине, в шуме моря и листьев, в музыке Моцарта и Баха. И это была бы правда. Но это – маленький кусочек правды. Ты всюду – и всё. Это правда, но и это не вся правда. Дело не в том, что мне не надо видеть твое лицо в осени, в небе… во всем; дело в том, что ты обитаешь во всем этом, растворенный, нематериальный, – и это хорошо, это в тысячу раз лучше, чем материальное лицо. Дело не в том даже, что ты одновременно обитаешь в этом всем, что видит, слышит и воспринимает моя душа, и во мне самой, в моей душе, видящей, слышащей, воспринимающей. И ты – не часть этой видящей, слышащей, воспринимающей души. Не часть, потому что часть можно отделить, выделить, а ты – ты неотделимо, невыделимо в ней, ты – она, душа, она и есть, я знаю, ты слышишь меня. Но дело даже и не в этом, а в чем-то другом, чего я не могу назвать ни тебе, ни себе, потому что оно не выходит на уровень слов и мыслей. Я не чувствую этого, оно живет во мне, и я радуюсь и благодарю Бога, потому что это еще один, новый, большой, лучший дар Его нам. Потому что это надежда на новую встречу, на вечную встречу, когда я дорасту, и, может быть, скоро. И если я буду плохая, то нельзя мне будет даже просить о прощении, – понимаешь? – и о встрече нельзя нам будет просить.

А может быть, я немножечко знаю, как назвать это словами. Может быть, я знаю, как попробовать говорить о том, что случилось. Это просто, совсем просто. Ты превратился в мою любовь. Ты превратился в мою любовь к осени, к небу, к тишине и молитве, ты превратился в мою любовь к Богу и Божьему миру, к людям и зверушкам, к травам и деревьям. Чем больше во мне любви, тем больше во мне тебя. Чем больше я люблю не тебя, тем больше тебя люблю, и обнимаю, и ощущаю в объятии, слышишь меня, слышишь?.. А может быть, и это не то, опять лишь кусочек правды…

Хорошо у нас дома! Хорошо быть в нашем Доме, даже когда у нас плохо. Наше «плохо» все-таки в миллион миллионов раз лучше иного «хорошо». Какое это спасение и счастье, что у нас есть наш Дом…

Хорошо, что вокруг и в нас тишина и безмолвие, что нет суеты и горячки, что съежилась и спряталась в уголок болезнь, что не кружатся слова, что тянется через нас в бесконечность эта нить, у которой не было начала и не будет конца.

Тебя ли, себя ли качаю в колыбели, тебе ли, себе ли шепчу мамины слова.

Выйти на улицу после дождя и, вдохнув неожиданно ароматное небо, воскликнуть непроизвольно: «Господи, какая благодать это небо, и этот воздух, и этот запах дождя! Спасибо, Господи!»

Наш маленький парк снова обернулся лесом. Он не всегда это делает, но сегодня сделал. И стало тихо-тихо, как в лесу, и немножко темно, как в лесу, и воздух стал сыроватым, лесным…

Мы в парке, где тысячу лет назад гуляли уже однажды. Мы в том же парке, но идем в другую сторону. Мы идем над морем долго и неторопливо, а вокруг нас – деревья и кусты, а над нами – синее небо и солнце. Мы молча гуляем по улочкам, по переулкам, через Отраду и Аркадию, по бульвару на Манхэттен-Бич, через набережную над Сеной, по тропинкам, ведущим к Нерли, прямо к церкви, и дальше – домой.

Мы спускаемся с горы и видим у ее подножия толпу людей. Они слушают того, кто стоит перед ними и говорит, улыбаясь: «В каждом из вас Вселенная. Погрузите ум в сердце, спрашивайте свое сердце, слушайте через свою любовь. Блаженны знающие язык Бога»[23].

Мой сон продолжается? Нереальность происходящего вокруг меня и со мной все еще не может прорвать реальность того, что происходит во мне, происходит так скрыто, что и сама я не знаю, что же там творится, и только отдельными вспышками проблескивает оно в сознательное – в чувство, в мысль, в ощущение…

Нежность полусна-полупробуждения. Вот только что было что-то в моем сне. И не помню что, но помню как – тихо, по-детски, нежно и невесомо. И вся тихость, вся детскость, вся нежность и невесомость – все они плавно-плавно переплыли, перелетели из сна в утро. Я молчу, не говорю слов и даже не держу за руку, потому что мы и так вместе, так не с друг другом, а в друг друге, слиянно, как нетелесное сливается. И так, с тобой внутри себя, нет, с нами во мне, лежу тихонько и пытаюсь следовать за тем, что только что проплывало бессловесно.

Почему «проплывало»? Потому, что оно медленно и плавно текло в полусне-полуяви-полумысли-полусостоянии. И то совсем растекалось-расплывалось то ли дремой, то ли наджизнью, то сгущалось в облачка – мысли ли, воспоминания ли …

Мы летим, нет, плывем с тобой в Космосе. Мы плывем то ли медленно, то ли неподвижно, потому что нас движет и влечет что-то, чему я не знаю имени: это немножко похоже на то, как плывут предметы по тихому течению воды – безусильно, не сами, влекомые. Мы лежим на боку лицом друг к другу. Мы касаемся друг друга только руками, вытянутыми над головой, – я правой, ты левой. И так и плывем. Я не умею, да и нужно ли словами об этом?

Нет, я понимаю, Космос не всегда только свет и нежность. Он может быть и тоской, и томлением, и одинокостью бесконечной. Но он всегда – любовь. Потому и может быть этим всем, что все это в любовь входит…

Выхожу на балкон и окунаюсь в Космос. Протягиваю руку и трогаю его. Перебираю пальцами, ласкаю глазами свой платан со свисающими шариками, такой родной, такой ручной, такой домашний, и всем существом своим знаю, что он – частичка Космоса и в Космосе живет. Космос касается моих глаз и входит внутрь. Космос касается моего лица и растворяет меня в себе. Я растворяюсь в Нем, делаюсь Им и в то же время вбираю Его в себя, вдыхаю, впитываю. Как мало пространства вокруг меня: несколько деревьев, нахохлившийся мокрый голубь, два беззаботных воробья. Внизу – асфальт, вверху – небо… Космос не требует пространства. Космосу оно не нужно. Космос – в деревьях, в голубе, в воробьях и, конечно, в Небе… Значит, и во мне… Это даже не молитва, это нечто иное… преображение?.. Я – земная, живу на земле, отягощена земным. В моей душе угроза скорой смерти, тоска и страх предстоящих страданий, тревога болеющей тети, гнев, растерянность и жалость к армянам, евреям, узбекам, туркам, грузинам и всем остальным, отчаянье от ужасной судьбы моей первой родины, незнание, как жить, маленькие заботы и переживания, собственные и окружающих меня близких… И при всем этом во мне Космос, и сама я – Его частица? Значит, и все мы тоже? Не только я, не только хорошие и простые люди, но и те – тоже ведь наши братья, – которые жгли дома армян или турок, резали и убивали людей, сжигали их в газовых печах? Они все тоже Космос, тоже частица Его?.. Как жить с этим?..

Любить. Ответ на все вопросы – любить. Не плоть любить. Бога любить. Не плотью любить. Богом в себе любить. Ах хорошо, хорошо, хорошо бы…

⁂

Вижу нас… Как я к тебе через непогоду чудом прилетела, а ты ждал меня в аэропорту… И еще почему-то ужасное вино, которое ты пил и меня уговаривал… Заселяю нами таллинский хутор. Вижу себя в гамаке, ты склоняешься надо мной близко-близко, и покачиваешь гамак, и молчишь. И я молчу. Тишина хутора – и наша с тобой Тишина…

Я живу любовью. Меня уже не было бы, если бы не было во мне любви. Живу, любя каждую секунду, как каждую секунду вдыхаю воздух, пью кислород, дающий возможность жить. Мое существо пропитано любовью, как тело пропитано кровью и водой и чем-то еще, чему я не знаю названия, но без чего оно не умеет быть живым. И все это – правда, вернее частичка правды, потому что мало, плохо и бледно говорит о том, что на самом деле есть моя любовь; то, как живу я с нею, держась за нее, храня ее в себе.

Я храню в себе свою любовь, как храню Бога в себе. А любовь, как Бог, – да она ведь и есть Бог, – хранит меня.

Моя болезнь не может победить любви, потому что съедает только тело мое. Не она определяет сроки. И не следует мне ни бояться этих сроков, ни думать о них. Любовь во мне. Бог во мне. Какая защита может быть надежней? Я знаю, что это так, и верую в это, как верю в воздух, воду и хлеб.

Я все могу, потому что люблю. Все могу, и все мне подвластно. У меня чудеса совершаются, а я и не удивляюсь. Я всех люблю, потому что Бога люблю. И всех хочу радовать, всем хочу подарить брызги своего счастья. Стихи могу сотворить, только они в слова не одеваются. Музыку творю, только без инструмента и голоса. Ничего не боюсь, хоть знаю, что уязвима, а не боюсь все-таки… В том состоянии, в каком я живу сейчас, которому не могу подобрать названия, но которое, думаю, и другие знают по себе, – в том состоянии вдохновения, любви возможны всякие чудеса. Возможно чудо исцеления. И тогда жизнь продлится еще, может быть, долго. А возможно иное, высшее чудо – чудо принятия. Принятия Божьей Воли, даже если это влечет твою смерть. «Над смертным часом нет власти»[24]. Мудрец прав. Но с доверием и без страха слушаю Бога в себе. Каждую секунду хочу слышать Его, рожденного любовью.

⁂

Лежу тихая-тихая, тише слова, тише звука. Разве можно передать Тишину человеческими словами? Но тогда зачем спускаться к словам, молясь? Не лучше ли нам молиться вот так – Тишиной, Покоем, высотой утра, – еще и не утра, а предрассветного часа, не тронутого людьми, человеческими хлопотами и суетой?..

Лежу, вернувшаяся к сознанию от снов, чистая от мирского, вымытая Тишиной, лежу без движения, без звука, без жеста. И все во мне – Тишина. И все – горний Свет утра. Это самое чистое и высокое время. Сейчас мы ближе всего к Нему. Только Ему, только к Нему и направлено плавное течение Тишины, которому мы отдаемся.

Потом мир войдет в нас со своими законами. Придут заботы, хлопоты, разговоры, встречи. Будут приходить люди. У них прекрасные намерения. Они так хотят помогать и поддерживать… Пусть останется Молитва предрассветного утра. Пусть не замутится этот светлый и тихий поток. Пусть утро и день обнимают нас своей Тишиной, своей неподвижностью, высью…

Наверное, это называется словом «СЧАСТЬЕ».

Счастье? При болезни и болях? При страданиях, тревогах и страхах? При понимании того, что жизнь земная подходит к самому краю? Что многое недоступно уже, а многое никогда не случится? Что впереди – уход, только уход, скорый уход. Через немощность, беспомощность, страдания тела?

Да, счастье. Только слово – такое маленькое. Нет, это не просто счастье, это гораздо больше.

Медленная, протяжная, тягучая тишина без начала обнимает меня.

И вот я вхожу в следующее небо.

Все становится иным, хотя одновременно в нем есть все, что было прежде, в предыдущем небе, только оно становится еще тоньше, разреженнее. В этом следующем небе все видится и чувствуется иным, но и прежним. Это новое-неновое имеет какой-то цвет или свет, но я не знаю, как описать его. Он немножко голубой, очень светло-голубой, и в то же время беловатый. Голубой, но в белом инее. И все – в таком молочно-голубом воздухе… или не воздухе… не знаю. Оно – очень светлое, это и в самом деле не цвет, а свет. И оно очень нежное. Не теплое. Не холодное. Но родное-родное. И все, что здесь происходит, оно такое же, как раньше, но совсем другое – тоньше, мягче, нежнее. Здесь все как бы размыто, как бы менее оформлено, как в акварелях. Это небо прозрачней, светлей без присутствия солнца. Откуда идет свет? Не знаю. Источника света нет, но оно само светлей. А все – более облачное, больше похоже на облако, чем на… нет, не умею…

Я в этом своем следующем небе. Где ты, возлюбленный мой? Я не знаю. Может быть, ты рядышком, а может быть – за тридевять земель и жизней. Ты любишь меня. Я вижу, потому что вижу тело твоей любви – глаза, глядящие в мои. В них – любовь. В них – высь, покой… нет, не покой, что-то иное, хотя тоже напряженное и спокойное, ведущее куда-то ввысь. И эта высь, и эта даль тоже в твоих глазах. Я смотрю в твои глаза и слышу Тишину, которая несет нас куда-то… Бог… Почему люди не знают, где Он всегда виден, почему не знают…

Я знаю теперь, что Космос рождается не где-то, не в воображении, а в глазах любящих, когда они смотрят друг на друга. Даже если любящие в разных городах, в разных странах, в разных мирах, на разных планетах или в разных временах и на разных небесах. Все это уже не имеет значения, потому что начинается все Главное и лучшее. Молча обнимают друг друга души, молча плывут они в Космосе Баха, молясь Ему, отдаваясь Ему, причащаясь Ему, ничем не нарушая молчаливой Молитвы…

Неужели есть люди, которые могут объяснить, рассказать музыку Баха! Неужели жил на свете человек, такой, как другие, который ел и пил, любил жареную картошку больше, чем вареную, работал за деньги и считал музыку своей профессией, говорил слова, как все люди, и вообще был «как все», а потом шел к органу и создавал то, что мы называем музыкой Баха? Потому что у него была фамилия, и эта фамилия звучала «Бах»? И он писал, сочинял и мастерил, пользуясь правилами или законами гармонии? А может быть, наоборот? Может, правила и законы создавались потом на основании его музыки, продиктованной Богом, записанной его, Баха, рукой человеческой?..

Наверное, самым большим из моих «открытий» было открытие о том, что Бесконечность – не где-нибудь, а здесь; что Вечность – не когда-нибудь, а сейчас; что рай и ад – не после смерти, а сегодня. Мне подумалось об этом, потому что, глядя в окно, я вижу одновременно наш двор, серые дома, верхушки деревьев, голых и замерзших, и частицу Бесконечности, которую, если бы описывать глазами воспринимаемую, то ведь опять-таки – двор, дома, деревья. Да еще небо. Да еще воздух… И так же они вместе – одновременно – и то и другое, как и молитва во мне, Бахом рождаемая, и беспокойство из-за неоконченных дел, и осознание того, что не побывала, но была и есть в Вечности, в Вечности живу, а ухожу – так ведь это и есть от Бога отворачиваюсь, а Она, Он, ждут, да и не ждут, но примут всегда, в любой момент примут… Хорошо. Вот поэтому-то и не может быть конца. Какой же конец, когда Бесконечность? И, что уходит, – не очень хорошо, но и не очень страшно. Только бы возвращалось. А оно возвращается. И открытие совершается снова и снова, опять одно и то же, в который раз уже одно и то же – открытие Бога, открытие Бога во всем, открытие Бога в себе, открытие всего (и себя) как Божьей частицы и Божьего обиталища… Господи! Спасибо… За Бесконечность в моем дворе, в моей комнате, со мной в одно время, Господи …

Тихо-тихо, коленопреклоненно и вся устремляясь ввысь, вот так молюсь я в Храме души моей. Твоя рука гладит мои волосы, рождая музыку Баха этой своей лаской. Бах звучит в нашей комнате, рождая молитву-любовь-благодарность и ту устремленность ввысь, которая переходит в медленный и плавный полет-парение, молитву… будто тянулись руками к Господу и так, протягивая руки, почувствовали что кто-то или что-то оттуда влечет меня к тебе, и тело мое без усилий, не преодолевая никаких толчков и препятствий, само поднялось за душою… Так бывает с телами-предметами, если где-то далеко вверху притягивает их магнит. Предмет летит сам. Его влечет сверху сила притяжения. Тело не летает само. Его привлекает сверху Сила Небесная.

Тихо-тихо летит в темном Космосе моя душа. Тихо-тихо. Бесконечность обнимает ее. Бесконечность влечет ее к себе. Бесконечность возвращает ее себе, причащает ее, распрямляет, омывает ее собой…

Ты знаешь, что со мной случилось что-то страшное, и ты зовешь меня к себе. И вот сейчас, летя за Бахом в темном пространстве, я знаю, что душа моя летит на зов твой, летит туда, где ты.

Может быть, она не удержится там, ведь ей пока еще рано, но сейчас она летит к тебе, летит туда. И это сделал ты. Ты вынул мою душу из страха и возвратил ее Космосу. Я хочу сказать тебе это, но не умею. Если сейчас ты смотришь в мои глаза, ты понимаешь, догадываешься, видишь, чувствуешь, что ты сотворил с моей душой. И может быть, смеешься от радости и надежды.

Ты опять спасаешь меня. Когда я просила тебя: «Помоги!..» – я не знала, как и чем помочь. Но знала, если мне может помочь хоть кто-нибудь, кроме Бога, нет, вместе с Богом, то это только ты. И что ты поможешь, спасешь, вынесешь на себе. Я люблю тебя. Я благодарю тебя.

Мне кажется, что, когда мне все-таки надо будет идти на смерть и я буду бояться тем смертным тоскливым страхом, ты возьмешь меня, обнимешь, успокоишь и поведешь. И в твоих руках, ощущая их тепло и нежный покой, я не буду бояться больше.

…Соединяет ли нас сейчас дугой через небо протянувшаяся музыка Баха…