И тут я вспомнил, как Марина сказала, что отдала щенка Борису. Набрал номер его квартиры. Долго-долго слушал мучительно длинные гудки, не бросая трубки. И наконец, раздался щелчок и сонный голос спросил:

— Какого хрена, кто звонит?

— Борис! Ты знаешь, где Марина? — быстро вбросил я вопрос. — Она к тебе ушла?

В трубке повисло молчание. Потом Борис матерно выругался и проворчал:

— Олег, уже двенадцатый час ночи. Мне в пять утра вставать в таксопарк, мать моя спит. Ну на хрена ты звонишь? Нет у меня Марины.

— Ты знаешь, почему она ушла от меня? Ты знаешь или нет?

— Не ори. Что ты стал истериком? Знаю. Приезжай завтра часиков в семь вечера к моему дому, я буду с Бимом гулять и все тебе расскажу.

— Расскажи сейчас! Или я… не знаю, что сделаю.

— Ну ты мужик или кто? Что ты истеришь, как прыщавый подросток? У неё были причины так поступить. Я тебе объясню. Приезжай завтра. Адрес знаешь.

— Объясни сейчас! — настаивал я.

— Это не телефонный разговор. Успокойся. Возьми себя в руки.

— Тогда я приеду сейчас к тебе!

— Слушай, ну ты хочешь, чтобы я тебя послал на хрен? И ты тогда ничего не узнаешь.

Мне стало стыдно, что я так расклеился. Помолчал и ответил уже более спокойно:

— Хорошо. Я приеду завтра. Извини, что разбудил.

Повесил трубку и посмотрелся в зеркало. Выглядел я ужасно, и это разозлило меня ещё сильнее, чем нежелание Бориса рассказать все прямо сейчас, по телефону.

Я ушёл в ванну, долго стоял под сильно бьющими струями воды контрастного душа. Когда вышел, кажется, начал приходить в себя. Ведь я и так убеждал себя, что мы не пара. Марина, «Принцесса», увидев, в какой нищете я живу, просто не выдержала и сбежала. И с чего я взял, что она ушла к Борису? Да, ее отец под арестом, но это не меняет ее положения во всей иерархии. И я должен с этим смириться.

Под ногами захрустело стекло, и я отправился на кухню, взял веник, смел все в совок, выбросил. И подумал, что надо двигаться дальше. Не циклиться на этом. Ушла, значит, у нее были причины. Но я не выдержал, стукнул кулаком по столу, так что подпрыгнули оставшиеся пузырьки. Она же могла объяснить!

Завалившись на кровать, я уставился в белеющий под лунным светом потолок. Попытался уснуть. Но обида, досада, злость на себя не давали покоя. Пришлось опять тащиться на кухню и самому пить корвалол. И только после этого я сумел задремать.

Утром со страшной головной болью я с трудом позавтракал, хотя кусок в горло не лез. Поехал в школу, представляя, что могу ненароком убить кого-нибудь в припадке бешенства.

Школа встретила меня шумом, гамом и полным безразличием к моему горю. И это на миг оскорбило меня, но потом заставило отругать себя. Почему я реально решил, что центр Вселенной? Ну никому нет дела до того, что у меня произошло на личном фронте.

Добравшись до учительской, увидел объявление о том, что будет проведено собрание партийной ячейки. Правда, темы повестки не написали, но я понял, что директор решил реально объяснить, почему в члены партии меня принимать нельзя. Ну и черт с этим, пришла в голову мысль.

— Плохо выглядишь, — сказал Владлен, увидев меня.

— Голова разболелась, — объяснил я, как можно спокойней.

— Ты видел, что будет партсобрание?

— Видел, Владлен. Я так понимаю, директор хочет объяснить мне, какой из меня получится плохой коммунист. Да ради бога. Мне плевать.

— Почему ты так решил? — на лице Владлена появилось выражение искреннего удивления. — Я так не думаю.

Я бросил на него такой взгляд, что мужчина отшатнулся, покачав головой. А я, забрав свой портфель, отправился в кабинет физики, для урока в 9 «А».

Открыв портфель, выставил на стол прибор — на концах стержня два алюминиевых кольца и выложил магнит. Заглянул в классный журнал, проверил, кого я давно не спрашивал.

— Фомина к доске. Расскажи нам про правило Ленца.

Девочка выскользнула из-за парты, медленно подошла к столу и начала рассказывать:

— Ток всегда направлен так, чтобы…

— Какой ток? — перебил я её. — Любой?

Она смутилась, замешкалась, опустила голову, словно пыталась вспомнить.

— Индукционный ток, — подсказал я.

— Индукционный ток направлен, чтобы магнитным полем…

Повисло молчание, что бесило все сильнее и сильнее.

— Ну дальше, что, Фомина? Что делает магнитное поле индукционного тока? — я вздохнул, пытаясь усмирить бурлящее в груди раздражение. — Вот тут простейший прибор, — я указал на стержень с кольцами. — Два проводящих кольца, одно с разрезом, другое без. Если поднести магнит к кольцу без разреза, то кольцо оттолкнётся от магнита и стержень повернётся. Если удалять магнит от кольца, то оно, наоборот, притянется к магниту. А с разрезанным кольцом такого не произойдёт. Почему? Ну, Фомина? Смирнов, ну не подсказывай! — я услышал шёпот одного из парней, что сидел на первой парте.

Девочка молчала, опустив голову и кусала губы.

— Потому что в первом случае магнитный поток увеличивается, во втором — уменьшается, — отчеканил я, сквозь зубы. — Не понимаю, за что я тебе четвёрки и пятёрки ставил? За красивые глаза что ли. Садись, Фомина.

Я оставил в журнале жирную точку, и ткнул дневник в руки девочки. Она отошла к парте, уселась за неё, и кажется, заплакала.

— Олег Николаевич! — робко подал голос Смирнов. — У Ани мама умерла, от рака, вчера хоронили…

Бросил взгляд на парня, он сразу смутился, отвёл глаза, а я ощутил себя последней сволочью. Веду себя, как истерик, срываю своё горе на учеников. Вспомнил мать Ани — милую женщину с открытой искренней улыбкой, с ямочками на щеках. Сколько же ей могло быть? Тридцать семь, чуть больше или меньше? Совсем молодая женщина. Ещё жить и жить! И душу затопило такое невыносимое чувство стыда, что готов был выбежать из класса, не выдержав укоряющих взглядов.

Я подошёл к парте, где сидела, понурившись, Аня, присел на корточки, погладил ее по руке:

— Аня, прости меня. Я сорвался. Я не ставил тебе оценку. Когда сможешь ответить — тогда ответишь. Хорошо?

Она подняла голову, удивлённо уставившись на меня, потом кивнула.

— Хорошо, Олег Николаевич, — прошептала одними губами, быстро-быстро заморгала.

— Ну вот так.

Я встал, чуть сжал ее за плечи, не зная, как утешить. Как можно утешить ребёнка, который потерял мать? Отошёл к своему столу. Покрутил кольца на стержне.

— Смирнов, ты там что-то шептал. Если знаешь, о чем речь, выходи к доске, расскажи.

Парень сразу подскочил на месте, выбежал к доске и затараторил:

— При увеличении магнитного потока индукционный ток имеет такое направление, что создаваемое им магнитное поле препятствует нарастанию магнитного потока через витки катушки. Если же магнитный поток через катушку ослабевает, то индукционный ток создаёт магнитное поле с индукцией, увеличивающей магнитный поток через витки катушки…

Я плохо слышал, что он говорил, только взял его дневник, поставил пятёрку. Отдал. Объяснять урок дальше уже сил не осталось. Но, вздохнув, я произнёс:

— Теперь давайте рассмотрим закон электромагнитной индукции.

Рассказывал монотонно, без желания. И когда раздалась резкая трель звона на перемену, вздохнул с облегчением. Но ребята не стали вставать, так и сидели, смотрели на меня.

— Олег Николаевич, а на дом что-то надо? — робко опять подал голос Смирнов.

— Не надо.

Я потёр лицо ладонями, ощущая, что ничего не хочу делать, ничему не хочу учить. Мысли разбежались, как мыши по углам, и я никак не мог соединить их вместе. Только слышал гул крови в собственных ушах. Да ещё это чёртово партсобрание. И надо съездить забрать мотоцикл, телескоп. На кой черт мне все это нужно? Я то вспоминал о том, что хочу узнать у Бориса, почему Марина бросила меня, то пытался отогнать эту мысль. Но вот, наконец, уроки закончились. Вначале зашёл в сберкассу, решил снять деньги со счета Людки. Пришлось выстоять приличную очередь, и я боялся, что напрасно стоял. Но сотрудница, женщина средних лет, с усталым выражением лица, лишь взглянула на мой паспорт, где у меня стоял отметка о женитьбе, и выдала деньги. Спрятав их в портмоне, я вышел из здания, в уже прохладный весенний воздух, и направился к дому Бориса, который жил напротив парка, который через несколько лет станет называться «Дубки»

Припарковал спорткар около девятиэтажного здания, отделанного красным кирпичом, подумав, что Борис живёт явно в доме получше моего. Вышел из машины, бросив взгляд на фасад.

Через минуты две услышал громкий заливистый лай. Выбежал серо-белый щенок сеттера, мотая длинными ушами, как крыльями, а за ним показался Борис. Увидев меня, направился ко мне.

— Твоя тачка?

— Моя, — ответил я.

— Хорошая. Сколько лошадок?

— Не помню, — бросил я. — Давай к делу.

Борис только покачал головой, свистом подозвал щенка, и мы направились через дорогу в заросший деревьями парк. По дороге молчали, а я ждал, как приговора, рассказа Бориса.

Сеттер уже подрос, и явно привык к Борису, значит, Марина отдала его сразу. Ей был не нужен мой подарок. Ничего не нужно. Бим бегал по тропинкам, гонял ворон. С громким карканьем и шумом они недовольно взлетали с веток. Парень кинул пару раз щенку палку, он принёс ее, положил рядом. Виляя хвостом, радостно и громко залаял, а Борис похлопал его одобрительно по холке.

Мы дошли до лавочки, присели рядом друг с другом.

— Ну ты мне расскажешь или нет? — не выдержал я.

— Расскажу. В общем, есть один важный чувак, большая шишка. Он предложил Марине, если она выйдет за него замуж, то он переквалифицирует дело её отца так, что он пройдёт лишь свидетелем.

Кажется, я догадывался об этом. Но от этого легче мне совсем не стало.

— Боря, почему она мне об этом не сказала? Объясни, почему? Ну ведь так просто. Я бы понял.

— Да ни фига бы ты не понял, — он схватил палку и в очередной раз забросил куда-то далеко, и Бим, весело виляя хвостом, ринулся искать. — Ты бы стал её уговаривать. Стал упрекать, что она выбирает между тобой и отцом. Зачем ей это?

— И она просто решила бросить меня, чтобы я ей на мозги не капал. Это просто замечательно. Хорошо, а ребёнок? Или его не было?

— Что значит не было? Он и есть. Но маленький срок, этот человек сказал, что запишет ребёнка на себя. Ну, там, как это бывает. Недоношенный.

— Кто он⁈ Кто этот мерзавец? Отнял у меня и Марину, и моего малыша? — прорычал я, схватив парня за воротник, притянул. — Я его убью. Пусть сяду, пусть меня расстреляют, но я его убью!

— Ну вот, видишь, — Борис оторвал мои руки от своего пальто. — Ты опять ударился в истерику.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Склонившись к коленям, потёр руками лицо и потом уже как можно равнодушно сказал:

— Знаешь, не верю в это. Просто Марина попала в мою квартиру, увидела, в каком дерьме я живу, и сбежала. А все это… насчёт отца, просто отмазка.

— Дурак ты, Олег. Она действительно тебя любит. Но ты молодой, сильный. Ты выживешь, а её отец… ты должен сам понять.

Досада, злость вновь бросились мне в голову:

— Скажи мне, как его зовут. Как зовут этого подонка!

— Я не знаю, Олег. Честно, не знаю. А знал бы, не сказал. Ты в таком состоянии, что можешь натворить дел.

Я откинулся на скамейку, бездумно рассматривая пожухлую траву, нагие кроны деревьев. Зачем я вообще сюда попал? К чему все это?

— А если этот мудак обманет Марину? И ничего не сделает? А?

— Думаю, что нет.

Голос звучал у парня неуверенно, и мне показалось, что он и сам не верит в эту историю. Я вскочил с места, встал перед скамейкой, где сидел Борис и отчеканил:

— Боря! Ну ты мне голову не морочь! Ты ж был водителем и охранником Марины, вхож в их высшее общество. Ты ведь знаешь, кто этот чувак, к которому ушла Марина!

Это разозлило Бориса, лицо всё перекосилось, выступили багровые пятна, и он выпалил:

— Олег, с какого перепуга ты стал от меня что-то требовать? Если я тебя сейчас пошлю нахрен, то буду прав.

Ярость угасла, я доплёлся до скамейки, медленно опустился.

— Прости, Боря, я совсем голову потерял.

— Ладно, — миролюбиво он похлопал меня по плечу. — Скажу тебе. Этот человек ухаживал за Мариной до того, как она вышла замуж за Игоря.

— И что же она не стала женой этого мужика?

— Он на двадцать пять лет старше ее. Ну ты сам посуди. 20-летняя девчонка и 45-летний мужик, ровесник ее отца.

— Ну да. А сейчас он что моложе стал?

— Не стал. Но зато она под защитой. Плюс он сможет для ее отца что-то сделать.

— Кто он? Боря, не буду я убивать его. Просто интересуюсь.

— Хорошо, скажу я тебе. Зовут его Решетов Пётр Сергеевич. Работает в генеральной прокуратуре. Сейчас уже советник юстиции первого класса. Чин не маленький. Сам понимаешь. Так что помочь Мельникову сможет.

— Он женат?

— Нет, конечно. Жена погибла год назад в автокатастрофе. Решетов сам должен был на служебной «Чайке» ехать в министерство, но задержался. Пересел на «Волгу».

— Водитель не справился с управлением?

— Да нет. В машину на повороте влетел грузовик. Оба, и шофёр, и жена Решетова, погибли сразу. Водитель грузовика отделался лёгким испугом, что называется. Но посадили его надолго. Хотя говорили, что у «Чайки» тормоза отказали.

Почему-то я вспомнил, что Игорь, муж Марины, тоже погиб в автокатастрофе, вроде как был пьян, врезался в дерево. Совпадение?

— Интересно, почему она тебе все рассказала, а мне — только записку с парой фраз?

— Потому что я — друг, а ты… Она не могла, понимаешь, тебе объяснить. Успокойся и живи дальше. Ты мужик видный, умный.

— Да, умный. Вот стану министром образования, Марина ещё пожалеет, что меня бросила.

— Пожалеет, пожалеет. Это точно.

Я уехал от Бориса с таким тяжёлым камнем на душе, что на перекрёстке, пока ждал переключение светофора на зелёный, опустив голову на руль, пытался сдержать слезы, они жгли глаза. И в голове зудела мысль, разогнаться и врезаться в столб или в дерево, разбить тачку, и чтобы насмерть. Водители уже начали раздражённо сигналить, что я не трогаюсь с места. Я выехал на проспект, и мерный звук мотора почему-то начал успокаивать меня. Загнал машину в гараж и уже собрался пойти домой, как увидел заискивающе улыбающегося Савина.

— Олег, ну пойдём ко мне. Документики я тебе подготовил. Ну и отметим это дело.

Он отвёл меня к высотке, отделанной красным кирпичом. Подъезд с домофоном и кодовым замком. Мы поднялись на девятый этаж, вошли в квартиру, на двери которой даже я заметил таблицу с именем Савина.

Квартира у Савина оказалась шикарной, трёхкомнатной, с большой кухней. Он вначале отвёл меня туда, похлопал по двухкамерному холодильнику с логотипом «Samsung», махнул рукой в сторону высокой стиральной машины «Bosch».

— Вот, Олег, теперь это все твоё. Холодильник, стиральная машина, плита. Продукты тут кое-какие остались. Кушай на здоровье. Ну пойдём все документы подпишешь.

Провёл меня в маленькую комнату с массивным письменным столом из резного дуба. Подал пачку документов. Я внимательно перечитал, поставил подпись. Передал ему деньги. И мы с ним перешли в большую комнату, где в центре стоял длинный стол, накрытый белой скатертью, уставленный блюдами с мясной нарезкой из нескольких видов сырокопчёной колбасы, красной и белой рыбы, и даже в хрустальных низких вазах — горы блестящих чёрных и красных икринок. Такую роскошь я видел лишь на банкете в большом Кремлёвском дворце после того, как Брежнев вручал мне награду.

Нас встретила жена Савина, миловидная, молодая женщина с длинными густыми иссиня-чёрными волосами, пышным облаком, окружавшим её лицо с мягко прорисованными чертами, серо-зелёными глазами. Стройная, невысокая, хорошо сложена, тонкая талия, высокий бюст, её портил только длинный «еврейский» нос с горбинкой, но я подумал, что при желании она сможет сделать пластическую операцию.

— Вот, Олег, моя жена Сара. А это наш мальчик, — он показал на сидящего за столом чернявого пацана лет семи, очень похожего на мать. — Садись, Олег, покушай с нами.

— Очень приятно, Олег Туманов, — представился я, поцеловал галантно руку женщине, на что она мягко, но как-то печально улыбнулась.

Я оглядел комнату, увидел мебельный гарнитур, который продал мне Савин. И поразился его изысканной красоте. Резное дерево, настоящее! Дверки из дымчатого узорчатого стекла. В центре ниши — большой телевизор «Sony» с радиопультом.

Отодвинув стул с высокой спинкой, присел за стол. Наложил себе салата из разных хрустальных салатников, икорки, колбаски. Все это одуряюще прекрасно пахло, но после разговора с Борисом, кусок в горло не лез. И лишь с трудом проглотил немного салата.

— Мирон Дмитриевич, — сказал я. — А ведь этот гарнитур три тыщи не стоит.

— Не стоит, Олег. А стоит он пять, а платил я за него две цены. Но обратно Филиппов его брать не захотел.

— Король мебели Филипп? — понял я.

Я помнил, конечно, как Филиппов не только создал схему поставки импортной мебели в Грузию, или подпольным миллионерам, но и организовал цеха на мебельных комбинатах, где делали изысканные мебельные гарнитуры, даже в стиле Людовика XIV. Такие, как показывала мне Валентина с мебельного комбината на Сходне.

— Да, Олег, да. Тут и бар есть, и даже сейф. Но сам понимаешь, с собой не увезёшь. Ты ведь знаешь, я — частный стоматолог. Зарабатывал прилично.

— Знаю, конечно, Мирон Дмитриевич. Ну а как же вы так? Ведь хорошие стоматологи в стране на вес золота.

— Золота, — печально повторил Савин. — Ведь я под статьёй ходил, Олег, — он тяжело вздохнул. — Вот-вот ареста ждал.

— «Бабочка»? 8−8 статья? За операции с драгметаллами?

Он с горечью покачал головой.

— Верно, верно, Олег. Нам же, стоматологам, надо с золотом работать. Знаешь, — он чуть снизил голос. — Мой друг, стоматолог от Бога, недавно погорел на этом. Купил немного золотого песка, с приисков. Ну и арестовали его, десять лет дали с конфискацией. И рад он был до безумия, что так легко отделался.

— Расстрельная статья?

— Эх, Олег, все-то ты знаешь. Умный ты мужик. Что ты в Союзе делаешь? Давно бы уехал куда-нибудь в Штаты. Или в Германию.

— Нет, Мирон Дмитриевич, уезжать не хочу. Ностальгия замучает.

— Ностальгия, — он покачал головой. — А я слышал, тебя арестовали? За убийство жены? Правда?

— Да. Три дня провёл в СИЗО. Но меня быстро освободили. Прокурорская проверка выяснила, что дело моё сфабриковали.

— Прокурорская проверка, — усмехнулся Савин. — Ну кому было дело до тебя? Каким прокурорам? Небось комитет вмешался? Они же с ментами на ножах. А? Ладно, ладно, не будем об этом. Да! Тут ещё у меня кое-какая техника осталась.

Он отодвинул стул и пригласил меня в угол комнаты, где я увидел несколько коробок.

— Купил я в «Берёзке», только, честно говоря, даже не знаю, что это.

Я посмотрел на название фирмы, усмехнулся.

— Это виниловый проигрыватель, «Torrens», швейцарская фирма. И плюс акустика.

— Хороший?

— Мирон Дмитриевич, не просто хороший, лучший в мире.

— Ну вот и отлично. Забирай всё.

— Но я вам ещё денег должен за это.

— Да не нужно, Олег, — он безнадёжно махнул рукой. — Мы же рубли туда не повезём. А все уже обменяли на валюту. В декларации указали.

— В Израиле вы сможете, наверно, частную клинику открыть, — сказал я. — Там и медтехника отличная, приборы, и материалы новейшие, анестезия. Медицина там великолепная.

— Да, наверно, — он бросил на меня изучающий взгляд. — Но мы ещё пока точно не решили. Поедем мы в Израиль или…

— Или в Штаты?

Я знал о том, что прямого рейса в Тель-Авив не существовало, эмигранты из Союза ехали через Австрию, а там меняли направление и отправлялись или в Штаты, или куда-то в европейскую страну. Обманывали три страны, таким образом.

— Эх, Олег, — Савин опять сел за стол, наложил себе белой рыбки, икорки, положил в рот, начал медленно, но явно без интереса, жевать. — Какой же ты умный человек, небось и языки знаешь?

— Да, английский и немецкий.

— Ну вот, образованный человек. Хочешь мы тебе вызов пришлём, когда обустроимся?

— Не надо, Мирон Дмитриевич. Из Союза я не уеду. Мне и так предлагали в ГДР остаться. Не хочу. А как же ваша квартира? Вы ее тоже кому-то продали?

— Ну кому ж мы могли квартиру-то продать? — с горечью усмехнулся Савин. — Она же муниципальная. Кооперативную Сарочки продать удалось. А эту — нет.

— Государству отойдёт? Вы же могли прописать кого-нибудь сюда.

— Нет-нет. Некого, увы.

И я почему-то вспомнил, что до начала 90х ещё целых пятнадцать лет, когда руководство страны даст возможность людям приватизировать свои квартиры, и они бросятся их продавать. Нести бабло во всякие МММ, «Хопры» и «Властелины».

Сара вышла из комнаты и тут же вернулась с большим блюдом, на котором были аккуратно выложены подрумяненные кусочки цыплят, источающие невероятный аромат, так что я ощутил, как у меня подвело живот от голода. Я взял пару ножек, попробовал.

— Очень вкусно, Сара. Прямо во рту тает. Вы — великолепная хозяйка.

Она улыбнулась мягко, но глаза по-прежнему оставались печальными.

— Спасибо, Олег. Мирон говорил, вы — учитель?

— Да, я учитель физики и астрономии в школе. Классный руководитель.

— Это хорошо. Вы очень талантливый человек. Читала в газете, что вы со своим классом выступали в Берлине.

— Да, мы с одним профессиональным режиссёром поставили музыкальный спектакль по Брехту и нас пригласили в ГДР. Мы там выступали в театре имени Горького, а потом в театре, который сам Брехт основал.

— Какой же вы молодец, Олег. Наверно, вам все-таки тесно здесь?

— Да, Олег, — Савин похлопал меня по плечу. — Ты ведь теперь не женат. С твоей внешностью можешь найти себе жену, хоть немку, хоть француженку, — он коротко хохотнул. — Уедешь за кордон, развернёшься. Мне бы твои таланты!

— Мирон Дмитриевич, не уговаривайте. Из Союза не уеду.

— Ну, смотри, смотри. Пожалеешь.

Вернулся я домой в мрачном настроении. Улёгся на кровать, не раздеваясь, размышляя о том, что, когда я всё это барахло покупал у Савина, делал это только ради Марины, показать ей, что будет жить она, как принцесса. И мы с ней на моем спорткаре с обязательной куклой на капоте, с ветерком проедемся от загса. А сейчас? Зачем мне все это? Перевернулся на бок, упёрся взглядом в стенку с ковром — выбросить надо этот хлам. Но потом на душе полегчало, когда вспомнил о шикарной виниловой «вертушке». Если действительно в той коробке — швейцарский «Торренс», то звук он должен давать потрясающий.

Но потом мысль моя унеслась в тот день, когда праздновали день рождения Марины в ресторане «Архангельском», ведь тот мужик наверняка был там. Как он выглядит? Высокий, низкий, толстый, худой? Лысый или с волосами? Сейчас ему пятьдесят три. Не так уж и стар. Если держал себя в форме, мог вполне сохраниться. И ждал он Марину аж восемь лет. Убил жену… Стоп. Откуда эта мысль у меня в голове появилась? Но она жгла меня, крутилась в темпе вальса. А что, если он не только убил жену, но и Игоря. А меня подставил? Вдруг в записях Снегирёва есть и та, где этот чувак заказывает меня? Но как теперь докажешь?