Я решил поехать в школу на своём новеньком мотоцикл BMW, который привёз пару дней назад с таможенного склада на Варшавке. Обкатал его на трассе, где мы познакомились с Егором Быковым, который привёл меня в команду Хозяина нелегальных мотогонок. Снег уже сошёл, погода радовала. Дул тёплый ветерок. Деревья, пронизанные ласковыми лучами солнца, стояли уже объятые светло-зелёной дымкой. И хотя я тоже сделал электроподогрев ручек, как и для своего «пса», мог вполне не включать — хватало перчаток.

Домчавшись до школы, я поставил мотоцикл перед крыльцом. Здесь уже стояла чёрная «Чайка», что удивило меня — кого же это чёрт принес на партсобрание? Может быть, представителя горкома доставили на такой роскошной тачке?

Но когда слез с седла, то услышал, как хлопнула дверь. Оглянулся. С заднего сиденья вылез широкоплечий высокий мужчина с военной выправкой в чёрном приталенном пальто с поднятым воротником, из-под которого виднелись форменные защитного цвета брюки с такими стрелками, что порезаться можно. Подошёл ближе и я сумел хорошо разглядеть его: мощная шея, квадратная челюсть с ямкой на подбородке, длинный прямой нос с лёгкой горбинкой, рельефные высокие скулы, глубоко посаженные тёмные глаза с тяжёлым взглядом из-под густых бровей придавали ему вид тигра, хищника. Коротко стриженные волосы, но почти без седины, лишь виски серебрились.

— Туманов? — спросил он властным низким голосом человека, привыкшего командовать.

— Да. А вы кто? — поинтересовался я, хотя сразу догадался, кто это.

— Решетов Пётр Сергеевич. Генерал-полковник юстиции.

Это громкое воинское звание не произвело на меня никакого впечатления, ибо я знал, чего хочет этот генерал.

— Ясно. И чего надо?

Он оглядел меня без злости, скорее с лёгкой насмешкой:

— Слушай, Туманов. Будешь преследовать Марину, я тебя в тюрьме сгною, яйца тебе оторву. Понял?

— Решетов, мне Марина не нужна. Я ее уже забыл.

Его полный, чувственный рот с капризно задранной верхней губой тронула насмешка:

— Врёшь! Не мог ты ее забыть! Такую женщину забыть нельзя!

— Это для тебя Марина особенная, а для меня… Я свистну и мне таких марин прибежит с десяток.

Внезапно Решетов, закинув голову назад, громко и обидно расхохотался.

— Кто к тебе прибежит? — с нескрываемым презрением бросил он. — Ты себя в зеркало видел, обормот? Таких зэков на зоне миллион с прицепом. Зэчки что ли к тебе бегут? Или алкашки? Я-то думал, Марина увлеклась действительно красавцем, голову потеряла, а тут ни рожи, ни кожи. Только голос. Так я ей таких певцов найду сотни!

Я не выдержал, схватил его за грудки и отчеканил:

— Знаешь, Решетов, я ведь десантура. Могу в морду дать. Не посмотрю, что ты прокурор. Ненароком нос сломаю тебе, или челюсть. Как ты на свадьбе будешь выглядеть со сломанным носом?

Он с такой силой оттолкнул меня, что я отлетел к мотоциклу, больно ударившись задницей о край седла.

— Кретин. Тупое мудило! Ты хоть понимаешь, кто я такой? Да за любое нападение на представителя власти тебе тюрьма светит. Ты понял, идиот? Тьфу, — он смачно харкнул.

Развернулся и пошёл к машине. Но остановился, не доходя, вновь повернулся ко мне и с издёвкой сказал, сузив глаза:

— Но ты аккуратней на своём драндулете катайся, мало ли что?

— Да уж постараюсь. В грузовик или в столб не врежусь.

Он развернулся, глаза почернели. Сделал шаг ко мне и выпалил:

— Ты на что, сука, намекаешь?

— Ни на что. Просто сказал.

— Ах просто. Ну так знай, гребанный идиот. От ребёнка твоего Марина избавилась. Не хочу ублюдка в моей семье растить. Понял?

Я замер, словно меня трахнуло электроразрядом, аж перехватило дыхание.

— Этого не может быть! — с трудом выдавил я. — Марина же так хотела ребёнка! Ты урод! Она же теперь никогда не сможет детей иметь!

Машинально кинулся к нему, но он уверенным профессиональным движением съездил мне под дых, так что я согнулся от боли.

— Сможет. Я ей обеспечу. А ты! Пошёл вон! И чтобы я рядом с Мариной тебя не видел! Иначе окажешься на нарах, моргнуть не успеешь.

Он зашагал к машине, сел на заднее сидение. «Чайка» выехала со двора, и умчалась прочь. Отдышавшись, я распрямился. Доплёлся до входа. Поднялся по ступенькам, отдал техничке куртку и ушёл в туалет, заперся в кабинке для учителей. Прижавшись к стенке затылком, пытался сдержать слезы, но они залили лицо. Не забыл я Марину, не разлюбил. Она снилась мне, я будто бы слышал ее голос, вспоминал. А то, что Решетов сказал, что Марина сделала аборт, это раздавило меня, как упавшая бетонная плита.

Когда я с трудом загасил немного душевную тоску, выбрался из кабинки, умылся холодной водой. Взглянул в зеркало, что висело над раковиной. Волосы уже отросли, потемнели, но глаза стали потухшими, мёртвыми, как у старика. Я будто постарел лет на десять.

Из туалета я вышел в таком подавленном состоянии, что хоть пойди и вешайся. И совершенно некстати наткнулся на Таисию Геннадьевну, она кинулась ко мне с таким встревоженным видом, что я отшатнулся.

— Олег Николаевич! — вскрикнула она. — Ну вас же все ждут! Где вы ходите?

— Кто меня ждёт? — не понял я.

— Ну как же. Партсобрание в актовом зале!

— Какое собрание? Его же должны были в 16 часов проводить. После обеда!

— Перенесли. Приехал представитель райкома, он не может в 16, у него важное заседание. Только утром может. Идёмте быстрей.

Меньше всего я хотел попасть именно сейчас на собрание в таких убитых чувствах, но отказаться не мог.

Когда вошёл в актовый зал, то увидел сидящих на первом ряду несколько важных гостей, которые отношения к нашей школе не имели: наш прежний директор Громов, Сибирцев, Поздняков, новый ректор МГУ, и даже Хорст фон Шмитц, государственный советник по культуре ГДР.

Поздоровался с ними, пожал всем руки. И отправился по ступенькам на сцену. Там стоял длинный стол, покрытой бархатной бордовой скатертью. Председателем в центре восседал Назаров, с правой стороны — Перфильева, а Таисия заняла место слева. Я сел с другой стороны на пустое место, обратив внимание, что с другой стороны сидит не знакомый мне мужчина, немолодой, очень солидный, одетый в отлично сидевший на нем тёмный костюм, бордовый галстук, и я понял, что это представитель райкома.

Полина Комиссарова, как секретарь, открыла собрание, представила присутствующих. Инструктора райкома звали Агапов Михаил Павлович. Огласили повестку дня. Первым пунктом шла обязательная «идеологическая накачка», обсуждение решений пленума ЦК КПСС, задачи по воспитанию молодёжи. Вторым пунктом: хозяйственные и учебные задачи: отчёт об успеваемости, подготовка к 1-му мая и особенно к Дню Победы. И только третьим пунктом поднимался вопрос, который формулировался очень витиевато и расплывчато: обсуждение кандидата в члены партии. Мою фамилию не назвали, но я и так понял, что говорить будут только обо мне.

Когда все эти муторные доклады, которые прочитал директор, за ним Перфильева, а потом и Таисия, закончились, Полина огласила третий пункт: обсуждение кандидата в члены партии, Олега Николаевича Туманова.

— Слово предоставляется Громову Арсению Валерьяновичу.

Наш прежний директор поднялся, и я поразился, каким елеем он начал поливать меня.

— Ну что я могу сказать об Олеге Николаевиче? Я рекомендовал его в члены партии, и не жалею об этом. Талантливый учитель-методист. Когда я сделал его классным руководителем, он быстро завоевал уважение и любовь всего класса, который был одним из самых сложных в школе. Он преподаёт уроки физики и астрономии. И знаю, что благодаря ему несколько учеников стали победителями городских и районных Олимпиад. Он умеет вдохновлять ребят, не просто даёт информацию, а умеет заинтересовать учеников необычными примерами из жизни. Плюс, как классный руководитель, он поставил музыкальный спектакль, который показал в Берлине. И я знаю, что с большим успехом. Туманов — идейно зрелый наставник, проводит политику партии у молодёжи.

Конечно, Громов относился ко мне хорошо и очень сильно мне помог. Но под градом этих льстивых слов я смутился, ощущая, как у меня заполыхали жаром кончики ушей, я сидел, опустив голову. Словно меня ругали, а не хвалили.

Вторым выступил Сибирцев, и продолжил описывать мои личные и профессиональные качества в превосходных степенях:

— Олег Николаевич — человек очень мужественный, сильный, — отчеканил подполковник. — Бесстрашно вступает в бой за дело справедливости, против всяких мразей, которые нарушают закон. Он помог милиции раскрыть несколько преступлений, обезвредил бандитов. За что мы выдвинули Туманова на правительственную награду, которую ему вручил в Кремле сам генеральный секретарь партии Леонид Ильич Брежнев.

Я бросил быстрый взгляд на Назарова, но выражение его лица совершенно не изменилось, словно окаменело, как у статуи, а глаза как будто скрыла плёнка. Скорее всего, он обо всем этом знал.

— Хочу заметить, — продолжил Сибирцев. — Олег Николаевич был незаконно арестован, ему выдвинули обвинение в преступлении, которое он не совершал. И он показал себя невероятно стойким и мужественным перед лицом продажных милицейских чинов. Это прекрасное свойство характера для коммуниста. Те представители власти, которые практиковали фабрикацию дел, арестованы и наказаны по всей строгости закона. И в этом тоже есть заслуга Олега Николаевича.

Всё, что сказал Сибирцев, конечно, было правдой, но мне почему-то казалось, что я не достоин этих похвал, что все это лишнее, ненужное.

Выступил Поздняков, новый ректор МГУ, повторил то, что он написал в моей новой характеристике, когда Грачева арестовали за взятки.

— Я знаю Олега Николаевича с тех пор, как он был студентом МГУ. Окончив с отличием отделение астрономии, сдал блестяще экзамены для поступления в аспирантуру. Его кандидатская диссертация великолепна, при незначительной доработке он вполне может сделать из неё докторскую. Как доцент физико-математической кафедры Туманов читал лекции студентам и пользовался у них огромным уважением. Принципиальный, бескомпромиссный человек в вопросах качества знаний и профессиональной этики. Это свидетельствует о том, что Олег Николаевич станет прекрасным продолжателем дела партии, проводником не только знаний, но и пропагандистом коммунистических идей.

Поздняков сел на своё место, улыбнулся мне одобряюще, и я вспомнил, что он звал меня обратно в университет. И, кажется, надеется на это и сейчас.

Затем с сильным акцентом начал говорить Хорст фон Шмитц.

— Герр Туманов оказать наша стране неоценимые услуги. Благодаря ему был предотвращен покушение на руководителя нашей страны. За что генеральный секретарь Эрих Хонеккер присвоил Туманов высочайшее звание: «Герой ГДР», вручил орден Карла Маркса! Самый высокий награда наша страна. Также герр Туманов, рисковать жизнью, сумел обезвредить банду, они хотеть красть из музей «Зелёные своды» драгоценности на огромную сумму.

Все эти пафосные речи действовали мне на нервы. Возникало стойкое ощущение, что я лежу в гробу и обо мне, как о покойнике, говорят только хорошее. Хотелось вскочить и крикнуть: да прекратите меня восхвалять! И судя по скучающему виду инструктора райкома, он уже знал обо всем. И подобное мероприятие выглядело формальностью, для галочки.

И я никак не мог понять, к чему все этот ливень из елея? Ведь меня уже приняли в кандидаты в члены партии? На кой чёрт это проводить ещё раз? Но потом Полина Комиссарова произнесла фразу, которая ввергла меня в ступор:

— Проводим голосование. Кто за то, чтобы принять в члены Коммунистической партии Советского союза Туманова, Олега Николаевича.

Поднялся «лес рук». Ну не совсем «лес», но руку подняла даже Перфильева, и, конечно, директор.

— Хорошо, принято единогласно. Протокол собрания с ходатайством о приёме в партию Олега Николаевича Туманова будет направлен в вышестоящий районный комитет, который примет окончательное решение.

После этого подал голос, наконец, важный райкомовский гость:

— Ну что ж. Я присоединяюсь ко всем выступающим, и думаю, что ходатайство администрации школы о сокращении кандидатского стажа Олега Туманова, и приём его в члены партии, приуроченный к Дню Победы, будет одобрен.

Вот это изумило больше всего. Оказывается, Назаров подсуетился и вместо того, чтобы отправить в райком решение об исключении меня из кандидатов в члены партии, он заменил на предложение принять меня в партию даже раньше, чем закончится кандидатский стаж? Откуда такая благосклонность? Решил подкупить меня что ли?

После окончания собрания, Агапов расписался в протоколе, пожал мне руку. И сошёл со сцены. Медленно и важно удалившись из зала.

Когда все стали расходиться, я нагнал Сибирцева в фойе и решился задать ему вопрос о Мельникове. Знает ли он что-то об его деле?

— Знаю, — хмыкнул он. — Это тайна следствия, конечно. Но тебе скажу. Адвокат Мельникова развернул такую бурную деятельность, жалуясь на все нарушения, что я думаю, вообще с Кирилла Петровича снимут все обвинения. Пройдёт по касательной, как свидетель. Так что, можешь не волноваться, твоего будущего тестя скоро отпустят, — он одобрительно похлопал меня по плечу и собрался уходить.

Я не стал ему говорить о том, что Марина ушла от меня, и Мельников станет тестем вовсе не мне, но решил все же задать вопрос.

— Подполковник, а ты знаешь о таком прокуроре. Решетов Пётр Сергеевич? Генерал-полковник, из генеральной прокуратуры?

Сибирцев вдруг замер, резко развернулся ко мне, лицо приобрело наряженное выражение, нахмурился.

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне нужно.

Он отвёл меня в угол и очень тихо объяснил:

— Страшный человек. Выступает обвинителем на процессах, где выносится всегда высшая мера. Измена родине, теракты. Говорили, что он любое дело может довести до «вышки». Почему ты о нем вдруг заговорил? Я тебе скажу, Олег… — он помолчал, оглянулся, словно боялся, что нас подслушают. — Ни один из тех, кто ему дорогу перешёл, не остался безнаказанным. Понял? А все-таки почему ты интересуешься? На тебе прям лица нет, словно у тебя умер кто-то.

— Марина ушла к Решетову. Мне сказали, что он занялся делом Мельникова.

— Ясно, — коротко обрубил Сибирцев, и добавил: — Всё, Олег, Марина для тебя потеряна навсегда. И если ты встанешь между этим прокурором и Мариной, то тебя уже никто не спасёт. Ни я, ни Хорст фон Шмитц, ни твои покровители. Никто. Ты понял?

Я кивнул, а Сибирцев сразу перевёл разговор на другую тему:

— Кстати, забыл тебе сказать. Мы проверили Назарова. Он не кавалер орденов Славы, нет полного набора медалей за взятие европейских городов. У него есть медаль за взятие Праги. Один орден Славы. И ещё несколько медалей. И все.

— Как это возможно? Но я сам читал в его личном деле, что он полный кавалер орденов Славы! — изумился я.

— Значит, ты ошибся. Мы подняли его дело, которое было послано сюда в Глушковск. Сравнили с тем, что было в Саратове. Все идентично. Бывай, — он протянул мне руку, которую я пожал.

И я остался стоять, словно обездвиженный снежной лавиной, которая обрушилась внезапно, похоронив меня под мёртвым и тяжёлым покрывалом.

То, что рассказал Сибирцев о Решетове, противоречило словам Бориса. Выходило, что прокурор, наоборот, мог довести дело Мельникова до смертного приговора, а не спасти его. Но в то же время почему-то адвокат активизировался и сделал уже шаг к освобождению Кирилла Петровича. А что касается Назарова, то я вообще растерялся. Своими глазами видел весь этот список медалей, орденов Славы. Странный случай.

Взяв себя в руки, я все-таки направился к учительской. Но рядом с дверью меня перехватила секретарша директора.

— Степан Артёмович хочет видеть вас. Зайдите к нему.

Идти к директору хотелось также, как заходить в клетку с тигром. Но когда я открыл дверь в кабинет, заметил, что Назаров не смотрит на меня злобно и с осуждением. Скорее равнодушно, изучающе.

— Садитесь, Туманов. Вначале хочу поздравить с тем, что вы скоро станете членом партии. Второе. Вы написали служебную записку, что хотите смонтировать телескоп в пустующем здании бывшей радиоантенны. Вот разрешение на эту установку, и смета. Когда вернётесь из командировки из Мюнхена, можете приступить к работе.

— Благодарю, — я взял бумаги, которые выложил директор передо мной.

— Это ещё не все. Пришло разрешение горкома о создании музея боевой славы. Выделили помещение, так что можете тоже начинать с этим работу. И последнее. В горкоме очень понравилась ваша идея о создании аллеи славы. Там пока планируется установить самолёт ЛА-7, его выделит завод имени Лавочкина, ракетную установку залпового огня. Насчёт памятника прифронтовым медикам тоже разрешение получено. Будет проводиться конкурс на памятник. Как вернётесь из командировки — займитесь всем этим.

Я вышел из кабинета Назарова с каким-то странным чувством. Словно взамен потери Марины судьба мне сделала роскошный подарок.

На следующее утро я уезжал в аэропорт Шереметьево. Ждал Бориса, чьё такси заказал в таксопарке. Проверил документы: загранпаспорт, опись вещей, билет на самолёт до аэропорта «Flughafen München-Riem» — старый аэропорт, который в современное время исчезнет, а вместо этого ФРГ построит новый и современный. Карточку кандидата в партию решил не брать, прошёл в большую комнату, открыл створку и затем дверцу сейфа, положил туда. Провёл рукой по фасаду, любуясь рисунком. Я успел нанять грузчиков, которые перевезли мебель, технику, которую продал мне Савин. И вынесли весь хлам, в том числе болгарский гарнитур и двухярусную детскую кровать, которую в маленькой комнате успели поставить мошенники Кулагины. Сибирцев сказал, что они арестованы и уже не будут предъявлять никаких претензий мне.

Резкий звонок в дверь заставил вздрогнуть. На пороге стоял Борис в потёртой кожаной куртке и фуражке, где на фирменной кокарде сияла буква «Т», выглядел он настоящим таксистом.

— Собрался уже? — поинтересовался он. — Твой чемодан?

— Да.

— Маловато вещей, — ухмыльнулся он.

— Так я всего на пару дней еду. Прочитаю доклад и обратно домой.

Мы спустились вниз, к его машине — светло-лимонной «Волге» с шашечками на борту. И когда я расположился на заднем сиденье, Борис завёл мотор, мы выехали на Юбилейный проспект, а оттуда свернули на Ленинградку. В Шереметьево меня ждал Тузовский, с которым на Ил-62 мы должны часа за три прямым рейсом долететь до Мюнхена.

Мы мчались почти по пустой Ленинградке, то среди раскинувшихся до самого горизонта совхозных полей, то густого зеленеющего леса. И я, почему-то вспоминая Решетова, его встречу с ним, понял, кого он мне напоминает. Марлона Брандо, но не того молодого мотоциклиста-бунтаря из фильма «Дикарь», а скорее ближе к его роли дона Корлеоне в фильме «Крестный отец». Оплывшее лицо, тяжёлый взгляд из-под густых черных бровей, и скрытую угрозу, исходившую от него, как от тигра, отдыхающего в тени под деревом, но который может напасть и убить одним ударом когтистой лапы.

— Ко мне Решетов приходил, — сказал я.

— Вот как? И чего он сказал? — Борис бросил на меня быстрый испытующий взгляд.

— Сказал, чтобы я не преследовал Марину, иначе определит меня на нары. А я ответил ему, что бегать за ней не собираюсь. Только, знаешь, Боря, боюсь я, что после того, как он завоевал ее, потеряет к ней интерес. Так бывает.

— Это не твоя забота, Олег. Главное, что она будет под его защитой. И поможет ее отцу.

— А поможет? Точно?

Борис помолчал, повисла пауза, но потом парень объяснил:

— Олег, этот человек всегда делает то, что считает нужным. И самое главное для тебя — не вставать на его пути. Иначе…

— Я понял. А скажи, Боря, почему Решетова не было на дне рождения Марины в «Архангельском»? Я не видел его там.

— Он приезжал, — отозвался Борис. — Но ненадолго. Светиться не хотел. Подарил ей огромный букет белых роз и колье из белого золота с бриллиантами.

Я присвистнул.

— Ни хрена себе. Откуда столько денег? Взятки берет? Небось у него большой дом, иномарки? Нет?

— Олег, ну какая тебе разница? Он невероятно влиятельный чувак. Очень. Покровители у него такие, что тебе и не снилось.

— Что сам Брежнев? Или Щёлоков?

— Не знаю. В любом случае, Марина больше никогда не будет твоей.

— Ну как. Все мы смертны, — я усмехнулся.

— Олег! Если что-то случится с ним, ты будешь первым подозреваемым. Запомни это. И уж тебя точно никто из тюряги не вытащит. Скурвишься.

— А если бандитская пуля?

— Какая бандитская пуля? — фыркнул Борис. — Он — «паркетный» генерал. Сидит в кабинете, охранников у него до фига.

— А вдруг кто-то недовольный его решением? Решит отомстить? Родственники тех, кому он вынес вышку. И судей, и прокуроров отправляют на тот свет.

— Слушай, я тебе скажу — выбрось все это из головы. Живи дальше.

Впереди уже показался аэропорт, бил звуковой волной по барабанным перепонкам шум взлетающих и садящихся лайнеров. Я думал о том, что меня ждёт Мюнхен, первое выступление перед иностранными учёными. А когда вернусь домой, у меня масса дел: установка телескопа, музей славы, аллея славы. Вступление в партию.

Но я размышлял о том, что самое странное в моём положении, что я мог предсказать с достоверной точностью объединение Германии и строительство нового аэропорта в Мюнхене, революцию в Афганистане, ввод туда войск и бойкот олимпиады в Москве. Смерть Высоцкого, Косыгина, Машерова, Брежнева и распад СССР. Избрание нового Папы Римского, о котором пел Высоцкий: «Замешкался маленько Ватикан, а мы тут им папу римского подкинули — из наших, из поляков, из славян». Но не мог ответить на элементарный вопрос о собственной судьбе. Буду ли я бороться за Марину и если буду, то чем может закончиться соперничество с влиятельным прокурором: тюрьмой, могилой или воссоединением с женщиной, которую я люблю? Смогу ли я разоблачить Назарова и как скажется на моей жизни приём в партию? Принесёт ли моя деятельность какую-то пользу Штази? Моя жизнь шла параллельно существованию страны, и я был лишь наблюдателем за теми событиями, в которые не мог вмешаться. Может быть, пришло время перестать быть лишь пассивным участником и что-то изменить в судьбе страны? Но как?

Конец 5-го тома