— Мариночка, что случилось? — я попытался узнать причину её горьких слез. — Ты потеряла ребёнка?

— Нет-нет-нет! — вскрикнула она, отняв руки от лица. — С этим все нормально, Олег.

— Тогда, в чем дело?

Она оторвалась от меня, задышала тяжело, прерывисто.

— Позвонил адвокат папы, сказал, что ему совсем плохо. Он в тюремной больнице.

Первая мысль, которая пришла в голову — ого, у Мельникова оказывается есть адвокат. Почему мне его никто не предложил? Может быть, он мне полагался, да только разве Снегирёв стал бы мне говорить об этом? Вторая мысль пронзила о больнице, неужели Мельникова также избивают, как меня? В жизни не поверю, чтобы второго секретаря обкома, ну пусть даже бывшего, да ещё с адвокатом, могли отправить в пресс-хату.

— А из-за чего его туда поместили?

— Ему плохо стало на допросах. На него давят, чтобы он взял все дела на себя.

То, что говорила Марина, не казалось мне правдой. Не знаю, почему, но я ощущал какую-то фальшь в её словах. Хотя горе её выглядело очень искренним. И я не знал, как помочь любимой. К кому обратиться, чтобы хоть как-то изменить положение Кирилла Петровича.

— Марина, неужели у вас нет никого, кто бы мог помочь?

— Нет, — она закрыла ладонью лицо. — После ареста все от нас отвернулись. Знакомые, друзья. Все, кто раньше за честь считал с нами вести знакомства, — она опять всхлипнула.

В общем, я об этом знал и раньше. Как только человек выпадал из обоймы партийных функционеров, он становился изгоем. Даже, если его просто провожали на пенсию. А тут — арест. В душе копошился червячок злорадства, что Мельников сам виноват, что участвовал в этих сомнительных сделках. Коррупция пронизывала все этажи советской власти, снизу доверху. Но кого-то брали, а кто-то проходил по касательной. Даже мошенники высокого уровня, типа «короля Филиппа» или директора универмага «Москва», сумели избежать серьёзного наказания, хотя за расхищение социалистической собственности им грозила высшая мера. А тут? Что за дела вёл Игорь, муж Марины, со своим тестем? Неужели это так серьёзно?

— Марина, я не знаю, чем помочь. Если бы знал… Может быть, надо кому-то… ну деньги дать. Я найду. У меня они есть.

— Нет, ну что ты, Олег… — воскликнула она горячо. — Взятка? Тебя посадят, как только ты попытаешься дать…

— Ну а Илья Петрович, твой дядя, он же прокурор области.

— Его сняли с должности. Он тоже ничем помочь не может.

Значит, Снегирёв сказал правду, и действительно, Илья Мельников тоже оказался за бортом. К кому я мог обратиться? К Сибирцеву? Он не обладает такой властью, чтобы вмешиваться в следствие. К моим кураторам в Штази? Это вообще смешно. Я ощущал, что нахожусь в тупике. И Марину мне утешить совершенно нечем.

Я сбегал на кухню, достал из аптечки пузырёк корвалола, накапал побольше и принёс Марине. Она выпила, и, кажется, стала успокаиваться. Я уложил её в постель, обнял сзади, мягко поцеловал в шею, но она совсем не отозвалась на мои ласки, и больше лезть я не стал. Через некоторое время заметил, что она уснула, а у меня сон будто испарился. Я лежал на спине, уставившись в потолок, и перебирал все варианты, как я могу помочь. И ничего не приходило в голову. Только дождаться окончания следствия, понять, какой приговор вынесут Мельникову и жить дальше. Он немолодой человек, ему будет очень трудно в тюрьме.

Задремал я только под утро, и встал ещё до будильника. Марина ещё спокойно спала, и будить её я не стал. Сам сделал себе завтрак, бутерброды, сварил макароны, натёр сыра, который нашёл в холодильнике. Семейка Кулагиных оставила его в большом количестве, причём какой-то импортный, твёрдый. Когда оделся, зашёл в большую комнату. Марина уже проснулась, зевнув, привстала на кровати. А я присел на кровати, взял её за руку.

— Мариночка, я на работу ухожу.

— Ой, я тебе завтрак не сделала, — грустно произнесла она.

— А я уже поел. Не переживай, — улыбнулся. — Ты тут по хозяйству сама хлопочи. Еду готовь только для себя. Я пообедаю в школе. Потом мне нужно будет отъехать. Ничего?

— Нет, ничего, — она вздохнула, но как-то уже совсем легко, что порадовало меня.

— Марина, я спросить тебя хотел. А вот тот щенок сеттера, которого я тебе подарил, ты его куда дела?

— Его Борис пока взял. Он с ним гуляет, кормит. Олежек, я не хотела брать его с собой в твою квартиру.

— Хорошо. Если щенок у Бориса, то я не возражаю. Ну ладно, я пошёл. Не провожай.

Обнял её, чмокнул в щеку. Когда выходил из комнаты, обернулся, заметив на лице девушки странное выражение какой-то обречённости и в то же время решимости.

— Никому не открывай! — сказал я шутливо. — Если что, я ещё один замок врежу. Если будет кто-то ломиться, сразу звони в милицию. И ко мне в школу. Телефон знаешь?

— Знаю, — она бросила на меня быстрый взгляд. — Не волнуйся. Со мной все будет в порядке.

Когда спускался на лифте, не мог отогнать мысли, что сердце у меня не на месте. Лучше, если бы я побыл с Мариной рядом. Не известно, к какому решению она пришла.

Я забрал из гаража приборы, которыми хотел оборудовать кабинет физики, добрался до остановки автобуса, заметив там громадную толпу жаждущих уехать, также, как и я. И когда подкатил старенький жёлтый «ЛиАЗ», то народ быстро-быстро начал влезать в салон. А я стоял и ждал, когда, наконец, все эти бабки, и мужики, расталкивая локтями, угнездятся внутри. И когда уже на остановке никого не осталось, понял, что места для меня и моего здоровенного баула уже нет. Выругался про себя, не хотелось опаздывать. Назаров мог фиксировать любые нарушения дисциплины.

И тут я услышал громкий звук клаксона. Где-то впереди остановки притормозила иномарка. И я вспомнил, что на такой ездит наша учительница французского. Полина Комиссарова. Зашагал туда. Она действительно приоткрыла дверь. Увидев у меня в руках здоровенную сумку, спросила с иронией:

— Куда-то уезжаете?

— Да нет, Полина Григорьевна, решил вот в кабинете физики кое-что поставить.

— Понятно. Положите на заднее сидение. Или вам лучше в багажник поставить?

— В багажник не стоит. Хрупкое, разобьётся.

Я открыл заднюю дверь «Ситроена», аккуратно расположил свой чемоданчик и сам устроился на переднем сидении, рядом с женщиной, погрузившись в облако её дорогого парфюма, что-то невероятное сложное, в котором ощущались морские нотки и цветочные. И все это едва заметно, но маняще и загадочно.

— Что вы такой хмурый, Олег Николаевич? — спросила Полина.

— Да вот, не смог в автобус влезть, боюсь опоздать.

Она улыбнулась, бросила на меня лукавый взгляд:

— Директора боитесь разгневать?

— Назаров обещал меня за малейшую ошибку выгнать, — объяснил я.

Она тихо рассмеялась, словно рассыпались бусинки по ковру.

— Я бы на вашем месте не беспокоилась о таких глупостях. Просто перешла бы работать в другую школу.

— Полина Григорьевна! Я — классный руководитель. Вот так бросить класс не могу. И не хочу. Доведу их до выпускного, потом, возможно, уйду в университет преподавать опять.

— Да, у вас такое чувство ответственности…

— Полина Григорьевна, спросить вас хотел. За время моего отсутствия проводилось собрание партийной ячейки?

— Нет, Олег Николаевич. Ничего не проводилось. Я же член партии. Секретарь, веду протокол. Вы о том приказе, что висел на доске учительской? Бумажка, ничего не стоящая.

— Странно, — я бросил взгляд в окно, замечая, как мимо проносятся серые пятиэтажки, спешащие по тротуарам куда-то люди. — Это же вообще вопиющее безобразие. Издать приказ об исключении человека из кандидатов в члены партии, без решения парторганизации.

— А решение было. Был протокол, — объяснила Комиссарова. — Но о том, что само собрание не проводилось, я вам ничего не говорила, — она на мгновение мягко сжала мне руку.

— А решение этого липового собрания в горком отправляли?

— Не знаю. Ничего об этом не могу сказать.

— Ну хорошо, тогда давайте так. Я вас прямо спрошу. Будет реальное собрание. Вы будете за меня или против?

Она вздохнула и промолчала. И я понял, что как пройдёт собрание, в мою пользу или нет, решит только директор.

Полина оставила свой «Ситроен» во дворах, я помог ей выйти из машины, подал руку, за что она одарила меня мягкой, но почему-то печальной улыбкой. Я достал с заднего сидения свой чемоданчик с приборами, и мы отправились к входу.

— Полина, а вот этот новый учитель, высокий, в голубом модном пиджаке, он кто вообще? Я не видел его в учительской.

— Он редко появляется, зовут его Денисов Михаил Ильич. Он ведёт что-то типа психологии что ли.

— Психологию? Это что такой предмет ввели?

— Не знаю, Олег Николаевич. Он появился вместе с Назаровым. Как и Перфильева.

Мы остановились у первой ступеньки, которая вела к входу в здание. И я спросил прямо:

— Полина, она пассия директора?

— Олег Николаевич, ну что вы как маленький? Разве о таких вещах спрашивают? Сами видите. Молодая женщина, и сразу завуч.

— И никто не возражал?

Комиссарова покачала головой, и молча начала подниматься по ступенькам, также элегантно и сексапильно, как только умела она. Я опередил её, открыл перед ней дверь, пропустив первой. И так мы прошли в коридор, сразу погрузившись в привычную атмосферу, шум, гам, беготню и выкрики учеников.

Когда поднялся в учительскую, обнаружил с радостью, что Перфильевой за столом нет, первый урок у меня начинался только через два часа и я направился в кабинет физики. Провозился там долго, собирая панель управления. В нижней части стола смонтировал блок питания двигателей, зашторивание экрана, регулятор напряжения, уложил и подключил целый клубок проводов.

Чтобы с пульта я мог управлять экраном, я кое-что переделал. С кожуха снял крышку, вынул пружину, стержень, а вал экрана соединил с осью редуктора двигателя механизма управления экраном. Сам двигатель закрепил на крышке экрана. Экран смонтировал на кронштейнах, которые сваял из стальных уголков. Рядом закрепил хорошие колонки.

Попробовал опустить и поднять экран. С тихим шелестом он открылся, затем его затянуло обратно. Удовлетворённый своей работой я начал возиться с проекционными аппаратами, чтобы смонтировать их в специально сделанные для этого колонки с подъёмными механизмами.

И тут услышал голос мужчины и женщины, они ругались. Звук нарастал, перебранка усилилась. Кажется, они остановились в коридоре, у окна. И я смог разобрать, о чем они говорят:

— Ингрид! Я только прошу тебя быть с ним повежливей! — этот голос явно принадлежал директору Назарову, звучал он резко и раздражённо. — И все! Большего не прошу.

Меня сразу заинтриговало, какая-такая «Ингрид» у нас появилась? Ещё одна пассия Назарова? Но тут у меня едва не упала челюсть. Я услышал голос Перфильевой:

— Почему ты изменил о нем мнение? Ты же собирался его выгнать?

— Я не менял мнения. Но действительно он может восстановиться через суд.

— И что? Пусть бы этот уголовник подавал в суд.

— Ингрид! — голос Назарова начал напоминать шипение. — Ты должна прекрасно понимать, что нельзя этого допустить!

— Ты его боишься? — раздался короткий издевательский смешок Перфильевой.

— Я не боюсь его. С чего ты взяла⁈ Я лишь следую мудрости: «Держи друзей близко к себе, а врагов — ещё ближе».

— Ну и целуйся с этим подонком тогда!

Послышался стук раздражённо удаляющихся каблучков. И голос Назарова, который матерно выругался. А я подождал, когда затихнет шум шагов директора и продолжил монтаж устройств, обдумывая, как спрятать провода. Конечно, лучше всего проложить их под полом. Но как это сделать?

Не успел я подключить и опробовать последний аппарат, как в класс чуть приоткрылась дверь, сунул нос белобрысый худенький парень:

— Олег Николаевич! Можно?

— Конечно, Сеня, заходите.

Шумной толпой вошли ребята из 8 «Б», расселись по столам, с любопытством оглядывая те штуки, которые я смонтировал в классе. Я начал урок, подключая с панели управления, то диаскоп, где демонстрировал свои слайды, которые снял в физико-математическом салоне Цвингера, то работу кинопроектора, где в учебном фильме были показана работа приборов. Но из головы не шёл этот разговор Назарова с его пассией, и, в конце концов, я пришёл к выводу, что у этой Ирины-Ингрид не все дома. Помешалась на своей внешности и думает, что любой молодой мужчина хочет её изнасиловать. Иначе объяснить ее ненависть ко мне не мог.

После того, как я закончил всё уроки, пообедал в столовой, и решил съездить на спецстоянку, чтобы забрать подарки от немцев. Ехать пришлось аж на Варшавское шоссе, именно там располагался международный почтамт, таможенный пост и склад. Собираясь туда, я не знал, сколько придётся заплатить таможенный сбор, но понимал, что сумма будет офигенной. Так что я собрал все свои деньги, которые копил, и подклеивал в потайной ящик под столом. Если не хватит, то сниму с книжек Людки.

Когда на 443-к доехал до метро «Речной вокзал», оказался на пустынной площади, где Батурина в бытность Лужкова мэром, не успела построить огромадный торговый центр. Но когда попал в вестибюль, сел в поезд, то, бросив взгляд на схему метро, понял, что станцию, которая должна быть совсем рядом с таможенным складом, словно корова языком слизнула. Даже линии никакой нет. А я даже не взглянул на карту, какой транспорт там ходит. Отругал себя за беспечность. Но решил доехать до метро Варшавской, которую уже построили, ну а там решить, как добираться.

В отличие от современного времени, и в вестибюле, и в вагоне было пустынно, только редкие пассажиры жались по углам. И я, устроившись поудобнее на диванчике, прикрыл глаза, задремал под мерный перестук колёс и невнятное объявление станций. Ехать пришлось очень долго, так что в конце концов я не выдержал, достал учебник физики и стал готовиться к следующим урокам, делая пометки в блокноте.

— Что зэк, откинулся, решил в школу вернуться? — услышал я насмешливый голос. — Так тебя, такого лба здорового уже не возьмут.

И тут я, к своей досаде, вспомнил, что в метро снял шляпу и теперь опять щеголял лысой башкой, на которой уже начала вылезать довольно густая поросль волос, но седых, так что их не очень-то было видно.

— Вам моя причёска не нравится или возраст? — поинтересовался я. — Если что, то я — учитель, готовлюсь к урокам.

— В тюряге что ли учишь? — непрошенный попутчик коротко хохотнул, показав жёлтые от курева щербатые зубы.

— Если человек побрил голову, он что сразу стал похож на уголовника?

— А то. Конечно. Ты свою рожу в зеркале видел? Чисто зэк.

Зачесали кулаки дать в морду мужичку, но тут поезд тряхнуло, он остановился на станции и тот вдруг вскочил, как ошпаренный, выпрыгнул в открывшуюся дверь. И я сразу нахлобучил себе на голову шляпу, чтобы избежать дурацких вопросов.

Поезд, наконец, дотащился до Варшавской. И я вышел на платформу, а с неё по эскалатору поднялся наверх. Пустыня, лишь редкие панельные дома по краям шоссе. Нет ни торгового центра, ни дублёра Варшавки. И пешеходов-то немного, пришлось остановить какого-то мужчину в длинном черном пальто, с портфелем, в черных очках. Но он как-то совершенно невнятно что-то пробормотал, лениво махнул в сторону и, подняв воротник, зашагал дальше. Я плюнул и доплёлся до остановки трамвая, решив, что уж как-нибудь доберусь до таможенного склада. Тащиться пришлось долго, с полчаса, и когда я увидел впереди длинное белое здание Международного почтамта, обрадовался, как родному.

Вначале поднялся по широким ступенькам, которые вели к входу в почтамт. Но там меня послали очень далеко. Пришлось бродить по улице, пока я не нашёл нужный вход: будку с охранником, дядькой в мешковатой форменной одежде темно-синего цвета. Показав ему документы, узнал, куда же мне идти.

Мне пришлось долго заполнять таможенные декларации, переписывая из паспорта свои данные. И вот, наконец, меня пустили в святая святых.

— Будете все забирать? — поинтересовался служащий.

— Пока хочу только оформить машину, а потом мотоцикл, — ответил я.

— А телескоп? — задал он вопрос, который ввёл меня в ступор.

Я помнил, что говорил с Эльзой Дилмар о том, что мне хотелось купить для астрономического кружка телескоп, но мне никто не сказал, что его тоже добавили к подаркам. Я постарался сделать вид, что не удивлён, и спокойно сказал:

— Заберу потом.

— Срок хранения — месяц, — ответил дядька. — Потом все обратно отправится.

— Я успею, — быстро ответил я, мучительно соображая, сколько прошло времени, как всё это доставили, и куда мне оттащить эту махину?

— Хорошо, — спорить он не стал. — Оплачивайте таможенный сбор и забирайте.

Когда я подошёл к кассе и взглянул на бумажку, которую мне выписали, то с облегчением понял, что денег мне хватит. Конечно, стоимость всего этого оформления была офигенная, недаром Высоцкий каким-то макаром договорился с таможенниками, чтобы не платить. Получив чек, я вернулся к складу.

Вместе с охранником мы дошли до нужного места, где под чехлом явно угадывалась машина.

— Вот! — сказал он.

Я аккуратно снял чехол, и машина вновь засияла передо мной всей своей агрессивной мускулистой мощью. Но кажется, охранника, это совсем не удивило, словно он каждый день только и выдавал британские спорткары. Бензина в бензобаке, конечно, не оказалось, слили перед отправкой. Но в багажнике я нашёл канистру, заботливо упакованную в пупырчатую плёнку и контейнер.

Я выехал на Варшавское шоссе в каком-то совершенно опьяняющем чувстве скорости. Крутил руль, и каждое движение вызывало у меня приступ эйфории. Я ехал в потоке среди серой массы из «Жигулей», «Волг», фургонов, грязно-оранжевых «Икарусов» и чувствовал себя инопланетянином, который прибыл на эту планету на звездолёте.

Пришлось ехать через центр, пересечь Малый и Большой Каменные мосты. Но когда выехал на улицу Горького, вдруг услышал резкую трель свистка и заметил, как постовой машет мне полосатой палкой. Черт, неужели я превысил скорость? Надо заменить спидометр на километровый, а то так и буду мысленно пересчитывать мили в километры.

— Я что-то нарушил, командир? — я опустил стекло водителя, протянув гаишнику, молодому худощавому парню в куртке с погонами сержанта, техпаспорт и права.

— Нет-нет, — ответил он вдруг, улыбнувшись очень доброжелательно. — Просто на машину хотел посмотреть. Никогда такой не видел. Красивая.

— Это «Астон Мартин», спорткар, — объяснил.

— А купил где? — поинтересовался постовой.

— Подарили, когда был в ГДР, — сказал я правду.

— А, так ты Туманов! — воскликнул он, бросив мимолётный взгляд в паспорт. — Знаю-знаю, герой ГДР! Нас предупредили. Ну езжай, герой.

Он шутливо вскинул руку к виску в воинском приветствии, словно я — генерал. И я вновь завёл мотор, понёсся по Пешков-стрит, как потом будут называть её, обгоняя красно-белые «ЛиАЗы», грузовики, фургоны. Пролетел весь Ленинградский проспект, который перешёл в Ленинградское шоссе. И вот уже показался впереди мост через канал имени Москвы. Свернул на Юбилейный проспект и, наконец, добрался до своего гаража.

Закатил машину внутрь, подумав с досадой, что хотелось бы, конечно, для этого «жеребца» прикупить отдельное «стойло», но где ж его возьмёшь в Союзе?

Когда закрыл двери гаража, собрался уже вернуться обратно на склад, чтобы перегнать и мотоцикл, но тут услышал возглас:

— Олег! Привет, дружище.

Повернувшись, заметил, что рядом стоит полный, лысоватый мужчина средних лет, и как-то уж слишком заискивающе улыбается мне.

— А, Мирон Дмитриевич, — память услужливо выдала мне информацию об этом человеке. — Какими судьбами?

— Олег, тут такое дело. Предложение у меня к тебе есть. Пойдём в мой гараж, поговорим.

Мы прошли по рядам гаражей, зашли в распахнутые двери. Тут уже я заметил стол, накрытый газеткой, выставленную закуску и бутылку водки.

— Присаживайся, Олег. Давай выпьем с тобой.

— Мирон Дмитриевич, я бросил пить. Давайте так поговорим.

— Ну так, значит, так. В общем, решил я, Олег, уехать.

— И куда?

— Ну не кудыкай ты сразу так. А то сглазишь, — выпалил он, наливая себе в стакан из бутылки с этикеткой «Посольская», лучшая водка, что можно было купить в Союзе. — В Израиль уезжаю. С женой.

— В Израиль? Разве вы…

— Да нет, я — сам не еврей, — он понял, что я хотел сказать. — Женился я на Сарочке, усыновил ее мальчика. А у неё родственники в Израиле оказались.

Ну да, родственники, вспомнил я с иронией советскую присказку: «Жена-еврейка — не роскошь, а средство передвижения». После того, как «дорогой Леонид Ильич» разрешил выезжать евреям на их родину, многие русские воспользовались этим, чтобы съехать из страны, а поскольку большинство евреев имели высшее образование, а порой и два, и были классными специалистами, с них стали брать «образовательный налог», что возмутило американцев. Они приняли тогда эту поправку Джексона — Вэника, которая мешала торговле со странами, которые препятствовали эмиграции.

— А что вы хотели, Мирон Дмитриевич?

Он опрокинул в рот стакан с водкой, закусил шпротами из баночки и кусочком черного хлеба и с грустью произнёс:

— Продаю имущество своё.

— Гараж? — выдохнул я.

— Да-да. Твой же отец в гаражном нашем кооперативе. Так что я могу вам продать. Купишь? — посмотрел на меня с такой надеждой, что я едва не расхохотался, знал бы Савин, как мне до зарезу нужен ещё один бокс!

— Ну, если по цене договоримся, куплю, — как можно равнодушнее сказал я.

— О! Договоримся, Олег! Договоримся! А я ещё дом продаю, мебель. Не везти же все это туда. Да и на первое время деньги нужны. А мы уже разрешение получили, визу. Столько сил потратили. А уезжать надо срочно, пока виза действует. Вот я приблизительно цену поставил. Посмотри.

Он передал мне бумажку, где я увидел, что стоимость гаража Савин занизил раза в два. И все вместе, что он хотел продать мне, стоило не так уж и много. А дом? Это же здорово! Мы смогли бы с Мариной и нашим малышом выезжать на природу, гулять в лесу. Я знал, что Савин работает подпольным стоматологом, и денежки у него водились немалые.

Я сделал вид, что цена меня устраивает, но раздумываю над тем, смогу ли быстро найти такие деньги, вдруг Савин решит, что гараж мне нужен позарез, и поднимет цену. Просидели так до позднего вечера, полностью договорили. Савин сбегал домой, притащил ещё и пару бутылок пива, и мы распили с ним.

Я бросил взгляд на часы и понял, что обратно на склад никак не успеваю подъехать. И отправился домой. Пребывая в таком радужном настроении, что готов был горы свернуть.

Дождаться лифта не хватило терпения, так что на шестой этаж я взлетел, как птица. Нажал кнопку звонка, слыша, как его трель разносится по квартире, предвкушая, как я расскажу Марине о новом доме, гараже.

Но никто мне так и не ответил. Я вытащил ключи, выронил их на бетонный пол. Повернул в замке, вошёл в прихожую. Странно, открыл дверь в большую комнату, Марины там не было. Ушла гулять? На ночь глядя? Спазмом свело желудок, начала подниматься тягостная тоска. И я уже ринулся к телефону, чтобы звонить в милицию, как увидел прикреплённую записку. Прочитал и ощутил, как ослабели ноги так, что пришлось опереться на туалетный столик, где ещё стояла косметика моей убитой жены.

«Олег! Я ухожу. Между нами все кончено. Не ищи меня. Так нужно. Извини за все. Марина»

Я в бешенстве смахнул все несчастные коробочки и пузырьки со столика, опустился на пол без сил, и закрыл лицо рукой. Выступили бессильные слезы. Почему⁈ Почему она ушла⁈ Почему не объяснила? Или может быть, ее похитили? И заставили написать эту записку? Но какой в этом смысл?

Автору будет приятно, если вы оставите отзыв, лайк, награду.

Это очень мотивирует писать дальше.