После ужина, я предложил Борису остаться, хотя предупредил, что спать ему придётся или в детской кроватке, или на раскладушке. Но парень сказал, что ему надо отогнать свою машину в таксопарк, сдать выручку.

— У тебя там как, шофёра требуются? — поинтересовался я, когда Борис вышел в прихожую одеваться.

— А то. Что, хочешь к нам? Да тебя там с руками оторвут. Ты же гонщик. Поначалу, правда, ставят на развалюху, много не заработаешь. Ну уж точно больше, чем в твоей школе. А ты что, решил не возвращаться туда?

— Думаю, что директор наш новый, сволочь, уволил меня. Не хочу унижаться перед этой скотиной.

— Устройся в другую школу. Ты же хороший учитель.

— Может быть, попробую, — вздохнул я.

Я проводил его до лифта. Мы пожали друг другу руки, и Борис исчез в кабине, которая с грохотом и скрежетом двинулась вниз. А я, вернувшись в прихожую, услышал шум воды из ванной. Марина пошла принимать душ, и меня вновь охватило нестерпимое напряжение, когда представил, как по её обнажённому телу струится вода, обтекая прелестные формы. Но если она беременна, может быть сексом нельзя заниматься?

Шум воды стих. Дверь распахнулась, выпуская влажное облака пара, пропитанного тропическим ароматом мыла. Марина выскользнула в коридор, босая, в коротком белом халатике, на роскошных блестящих от воды волосах — накручен небрежно тюрбан из полотенца. Бросилась ко мне, впилась в губы. И от страстного желания, которое копилось во мне столько времени, я просто потерял голову. Схватил ее в охапку, перенёс в большую комнату. Уложил на кровать. И на мгновение лишила самообладания мысль, что просто опозорюсь, не выдержу бушующего натиска внутри тех органов, которые мозг уже контролировать не мог.

Еле сдерживаясь, наклонился над её чуть влажным лицом, румянцем во всю щеку, спросил:

— Тебе врач не говорил, можем мы этим заниматься или нет?

Она не ответила сразу. Провела пальчиком по моей скуле, спустились по напряженной шее, остановились на груди, заставляя бешено стучать сердце, и лишь потом выдохнула:

— Сказал, что можно. Несколько месяцев точно.

И это, наверно, была лучшая ночь в моей жизни. Мы вели себя, как сумасшедшие, или подростки, которые только-только осознали, как могут доставить друг другу удовольствие. И это не шло ни в какое сравнение с той ночью в сауне. Но только полностью погасив жар, который жёг меня в паху, я смог, наконец, оторваться от Марины. И мгновенно провалиться в сон, словно в чёрную дыру, не успев даже поцеловать ее, отблагодарить за то наслаждение, которое получил.

Утром я проснулся в полном одиночестве, вначале решив, что всё, что было этой ночью, мне приснилось. Я вскочил с кровати, натянул трусы. Выскочил из комнаты, как ошпаренный, но тут же услышал голос Марины, которая напевала что-то приятным голоском, звон посуды, шипенье газовой горелки.

Увидев меня в проёме двери, она улыбнулась:

— Ну что проснулся, зайчик? Давай, принимай душ, будем завтракать.

Я не выдержал, оказался рядом, чтобы схватить в охапку, прижаться. Но она отстранила меня, посмотрела даже с укором, мол, что ты лезешь ко мне, не почистив зубы.

Когда я вернулся из душа, на столе меня уже ждал пышный омлет, бутерброды с красной икрой — видно Марина нашла баночку, что оставили супруги Кулагины. Добавила тонко нарезанные сервелат, сыр. И я подумал — черт с ними, этими продуктами. Ведь пропадут. А если эта семейка потребует вернуть, оплачу, сколько нужно.

Когда Марина присела рядом за стол, взглянула на меня, деловито поинтересовавшись, будто мы уже женаты:

— Олег, я там нашла цыплят. Мне сварить бульон или пожарить в духовке? Тебе как больше нравится?

— Знаешь, я наберусь наглости и скажу, что предпочёл бы и то, и другое. Было бы здорово бульон с клёцками или фрикадельками. И на ужин жаренный цыплёнок. Так соскучился по домашней еде.

— Хорошо, мой котик. Сделаю и то, и другое.

Но еда интересовала меня меньше всего, больше всего хотелось выяснить главный вопрос. И я задал его:

— Марина, ну я серьёзно тебе предлагаю выйти за меня замуж. Сегодня схожу за кольцами. У тебя какой размер, — я взял ее ручку, отогнул немного безымянный пальчик. — Или ты не хочешь за голодранца выходить?

— Олег, что ты за чушь несёшь про голодранца? Ну хватит уже. Слушать противно.

— Ну тогда да? Ты можешь справку взять у врача, что беременна, тогда нас быстрее зарегистрируют.

— Я думаю, не стоит с этим спешить, — огорошила она меня.

Аккуратно намазала масло на хлеб, откусила кусочек. Досада обожгла мне сердце.

— Почему? Что нам мешает? У меня сейчас двухкомнатная квартира. Есть накопления.

— Олег, ну при чем тут твои накопления? Мой отец под следствием! Если ты женишься на мне, а его осудят, тебя уже за границу не выпустят. Ты понимаешь это?

Я уставился на неё, будто вместо милой красавицы вдруг возникла строгая училка.

— Да на хрен мне нужна эта заграница! — разозлился я. — Если только в этом причина, то мне плевать.

— А мне — нет.

— Марина, поверь мне. Для меня все равно путь за кордон закрыт, раз я был сам под арестом. Все. Надо об этом забыть. И если это только одна причина, то она ничтожна.

Она вздохнула как-то совсем горестно. И я взял ее руку, приложил к своей щеке и предложил:

— Хорошо. Давай дождёмся конца следствия и тогда решим. Кстати, могу я чем-то помочь твоему отцу?

— Вряд ли, — она стала совсем печальной. — Насколько я понимаю, его пытаются заставить взять все махинации на себя. А это не просто большой срок.

У меня сжалось что-то внутри, спазмом свело желудок и ком застрял в горле. Я понял, что она имела в виду. За хищение государственной собственности может быть «вышка». Но я не знал, как утешить любимую. Понимал, насколько ей тяжело. И эта усугубляло моё состояние, делало его совершенно невыносимым.

После завтрака Марина собрала все тарелки, поставила в раковину, я хотел помочь ей, но она отстранила мою руку, когда я пытался взять вымытую тарелку и вытереть полотенцем.

— Олег, тебе надо в твою школу съездить.

— Съезжу, заберу свои вещи.

Я обнял её, чмокнул в щеку и пошёл одеваться, ощущая в груди такую тяжесть, что было трудно дышать.

Решил, чтобы не светить лысой башкой, надеть шляпу. В ней я выглядел вполне презентабельно. Дошагал до остановки, и когда влез в пыхтящий дизельной вонью «Икарус», ощутил, что пассажиры перестали коситься на меня. Утром автобусы всегда ходили битком набитые, так что, стоя между объёмистой тёткой в голубом плаще, школьницей с дипломатом, и седым стариком в потрёпанном кожаном пальто, я ощущал себя единым целым с этой толпой.

Покачиваясь вместе со всей массой, размышлял о том, как заберу своё барахло, съезжу на спецстоянку, заберу спорткар. В принципе, я мог его загнать какому-нибудь подпольному миллионеру, цеховику. Этих денег нам с Мариной хватило бы точно на год. Продавать мотоцикл совсем не хотелось. Хотя бы погонять на нем немного. В Союзе вряд ли у кого-то имелся такой «жеребец», которого можно разогнать до двухсот.

Автобус остановился, с шумом открыл двери, люди стали выходить, и я вдруг вспомнил, что это и моя остановка. Вскочил с места, начал пробираться сквозь толпу пассажиров, которые ругали меня на чем свет стоит.

И вот широкое крыльцо моей школы. Я быстро взбежал по нему, толкнул дверь. Дежурным учителем оказался какой-то незнакомый мне мужик, в клетчатом твидовом пиджаке и голубых брюках. Светлые волосы, голубые глаза, изящно вырезанный ястребиный нос. Он остановил меня.

— Вы куда, молодой человек?

— Я — Олег Туманов, — объяснил я. — Учитель физики.

— А, ясно, — он поднял одну бровь, бросил снисходительно: — Пришли вещи забрать? Проходите.

Значит, точно, Назаров меня уволил, мразь. Перешагивая две ступеньки, я с колотящимся сердцем поднялся на второй этаж. И действительно на доске объявлений рядом с дверью в учительскую обнаружил два приказа. В одном меня увольняли, в другом — решением партийной организации исключали из кандидатов в члены партии. Что выглядело совершенно предсказуемо и логично.

Толкнув дверь, я опять окунулся в амбре привычных запахов из мела, табачного дыма, бумаги, от которых кольнула боль в сердце. Несколько учителей сидели за своими столами. Подняли головы, но даже не поздоровались, лишь вновь опустили, будто боялись встретиться со мной взглядом.

За столом завуча, за которым раньше сидел я, обнаружил молодую женщину с выразительной восточной внешностью: смуглая, почти чёрные глаза, широко расставленные. Густые длинные волосы собраны в модную причёску с начёсом, высокие скулы, аккуратный носик с тонкой переносицей, полные хорошо очерченные губы, над верхней — родинка. Одета в модный кардиган нежно-голубого цвета, надетый на белую блузку, которая облегала высокий бюст.

— Что, Олег Николаевич, вас отпустили из тюрьмы под конвоем, чтобы вы могли вещи забрать? — в голосе звучала откровенная насмешка. — А конвоиров оставили за дверью?

— Простите, а вы кто?

— Я новый преподаватель, Ирина Викторовна Перфильева, — она надменно вздёрнула прелестную головку. — Назначена завучем, и классным руководителем 9 «Б».

Улыбнулась, показав хорошие белые зубы, с небольшим промежутком между передними зубами.

— Ирина Викторовна, — я подошёл к ее столу, впился взглядом в ее лицо, но она продолжала издевательски улыбаться и не стала отводить взгляд. — Я в тюрьме не сидел. После ареста меня поместили в следственный изолятор, где я пробыл всего три дня, там меня сильно избили. И я лежал две недели в больнице. С меня сняли все обвинения, — вытащил из портфеля справку и сунул ей под нос. — Я не виновен!

— Ну и что? — она усмехнулась, изящным движением вытащила из серебристого портсигара тонкую сигарету с золотым ободком, прикурила от спички, выпустив струйку голубоватого дыма. — Подмазали кого надо и вас освободили.

— Я никого не подмазывал, Ирина Викторовна! — внутри меня уже начало кипеть раздражение и бессильная злость, уже мысленно представлял, как мои руки сжимают длинную лебединую шею нового завуча. — Милиция сфабриковала моё дело. Это обнаружила прокуратора. Вам понятно это? И то, что вы говорите — это клевета! И я не пришёл забирать вещи, — отчеканил я. — Я пришёл восстановиться на этой работе. Потому что уволили меня не законно.

Она обидно усмехнулась, откинулась на спинку стула, держа сигарету в руке с тонким аристократическим запястьем, показывая такое презрение ко мне, словно я был каким-то жалким насекомым, вошью.

— Попробуйте.

Я выскочил из учительской пулей. Сорвал с доски объявлений оба приказа и решил дойти до кабинета директора, как вдруг наткнулся на Юрку Зимина.

— Олег Николаевич! Вы вернулись! — заорал он так радостно, что оглушил меня. — А мы вас так ждём! Я готовлюсь к Олимпиаде, — затараторил он. — Задачи решаю. Но одна не даётся мне. Поможете?

— Конечно, Юра, обязательно.

Встреча с Юркой укрепило моё желание вернуться в школу. Я дошагал до кабинета директора. В предбаннике сидела новая секретарша, она оторвалась от воспроизведения пулемётной очереди на «Ятрани», и я быстро спросил, чтобы опередить ее вопрос:

— Директор у себя?

— Да.

— Он один?

— Да, Олег Николаевич, — она как-то странно смерила меня взглядом. — Один. Но…

Я не стал спрашивать, могу я пройти к Назарову или нет, только рванул дверь и оказался внутри.

Назаров сидел за своим столом, что-то писал. Увидев меня, поднял на меня взгляд, взглянул из-под очков в толстой черной оправе.

— Что вам нужно, Туманов? Почему вы врываетесь в мой кабинет?

Не ожидая приглашения, я подошёл к столу, выложил перед ним приказ о моем увольнении.

— Почему вы меня уволили, Степан Артёмович? На основании чего?

— Вы были арестованы за убийство. Я имел право…

— Не имели! — перебил я его, оперся ладонями на стол, чуть наклонившись. — Никакого права! Вы подписали приказ о моем увольнении сразу после того, как я оказался под арестом. А уволить вы могли меня только в одном случае — по приговору суда. А суда не было, как и приговора.

Назаров спокойно отодвинулся от меня, откинулся на спинку кресла, бросил на меня изучающий взгляд. Достал из ящика портсигар, закурил явно что-то импортное. По кабинету расплылся приятный аромат хорошего, дорогого табака.

— Вы отсутствовали на рабочем месте. В школе. На протяжении почти пяти недель. Я уволил вас за прогулы, нарушение дисциплины, — он снисходительно оглядел меня.

— Я был две недели в ГДР, о чем вы получили справку. Из них неделю находился в реанимации. И вот, — я выложил перед ним справку о моем освобождении: — С меня сняли все обвинения. Это раз. Потом я лежал в больнице, вот мой больничный лист. Это два, — сверху положил больничный лист, о котором я мог забыть, но врач, что лечил меня, настоял обязательно его взять.

— Почему, Туманов, вы так хотите вернуться в эту школу? — вдруг поинтересовался он, чуть покачиваясь в кресле. — Вас возьмут в любую другую.

— Здесь мои ребята, которых я не могу предать. Я хочу, чтобы вы вернули мою ставку учителя физики и астрономии. И классное руководство 9 «Б». Ставку завуча я не прошу. И почему, Степан Артёмович, вы так хотите от меня избавиться? В чем причина?

— Я не люблю пижонов и снобов. А вы, Туманов, именно такой человек. Считаете, что вы — центр Вселенной и что вам всё позволено. Даже сейчас имеет наглость что-то требовать от меня. Я решаю, кто будет работать в этой школе, а кто нет! — рявкнул он, с такой силой стукнул ладонью по столешнице, что подпрыгнул канцелярский прибор.

— Вы хотите, чтобы я подал в суд? Суд меня все равно восстановит, потому что вы уволили меня не законно. Уволили человека, который лежал в больнице.

— Хорошо. Я аннулирую приказ о вашем увольнении, — вдруг согласился он. — Идите в отдел кадров, передайте им все ваши справки, — он достал бланк и написал там что-то, поставил подпись и дату.

— Отлично, — взял подписанный им листок. — А почему вы исключили меня из кандидатов в члены партии?

— Это исключил не я. А первичная парторганизация нашей школы.

— Это утвердил горком партии?

Назаров помолчал, загасил сигарету в хрустальной пепельнице, где уже лежало гора окурков, среди которых выделялись остатки дамских сигарет, тонких, с золотым ободком. Скрестил пальцы перед собой на столе, и только потом ответил:

— Пока нет. Мы ждём ответа.

— Тогда я требую провести заседание партийной организации, чтобы мне лично объяснили, на основании чего меня исключили из кандидатов! По какой причине. Сказали это мне в лицо!

— Вы так дерзко и вызывающе себя ведёте, Туманов, будто у вас есть какие-то покровители, которые за вас вступятся. Но ведь у вас никого нет. Совсем никого. На что вы надеетесь? Я восстановлю вас на работе. Но если вы допустите хоть одну ошибку — вылетите уже по статье 33 Трудового кодекса РСФСР по «несоответствию занимаемой должности». И с такой характеристикой, что вас возьмут, может быть, только сторожем в пивной ларёк. Вы меня поняли?

— Я понял, Степан Артёмович. Постараюсь не допускать ошибок. И ещё, — добавил я, заметив, как заходили желваки на лице Назарова. — Напишите, пожалуйста, записку для Ирины Викторовна, чтобы она восстановила все мои учебные часы по физике, астрономии и факультативам.

Директор смерил меня брезгливым взглядом, достал ещё один бланк и написал очень крупно, почти печатными буквами: «Ирина Викторовна! Прошу восстановить учебные часы Туманова О. Н.»

Он подал мне заполненные листы, которые я с самой вежливой улыбкой, на какую был способен, взял из его рук.

— Благодарю.

Развернулся и пошёл к двери, стараясь унять клокочущее раздражение внутри. Зашёл в отдел кадров, выложил все документы опешившей от моего прихода Ляли, нашей расчётчицы, худенькой, бесцветной девушки, ходившей всегда в чем-то невзрачном и тёмном.

— Лялечка, — как можно мягче и любезнее сказал я. — Вот мои документы, которые объясняют моё отсутствие на работе. Пожалуйста, оформите. И внесите меня обратно в штатное расписание. Директор аннулировал свой приказ о моём увольнении.

— Да, да, конечно, — пробормотала девушка, растерянно рассматривая пачку бумажек, которые я выложил перед ней.

Наверняка, она считала, что больше меня не увидит, а я тут как снег на голову.

Из отдела кадров я вернулся в учительскую и демонстративно выложил перед Перфильевой бумагу от директора. Она с гадливостью взяла в руки, словно это испачканная туалетная бумага. А я, обернувшись на расписание уроков, поинтересовался у неё:

— Ирина Викторовна, вы ведёте историю и физику. Как это может быть одновременно? Какая у вас была специализация в педвузе?

Она подняла на меня злой, пронзающий, словно лазерный луч, взгляд и процедила сквозь зубы:

— 2108. История, обществоведение и иностранный язык. Как преподаватель обществоведения я могу преподавать любой предмет. Исходя из учения о научном коммунизме классиков марксизма-ленинизма.

У меня едва не слетел с языка шутливый вопрос, кто из трех столпов-основателей: Маркс, Энгельс, или Ленин был физиком, но решил, что перед партсобранием не стоит портить впечатление о себе антисоветчиной.

— Это хорошо, — я постарался придать своему голосу вежливую окраску, чтобы не звучал сарказм. — Но будет лучше, если я освобожу вас от этой тягостной работы.

Она сжала губы в одну линию. Со скрипом отодвинула стул. Прошла к доске с висящим расписанием, и даже, кажется, её ровная прямая спина, обтянутая ажурным вязаньем. выражала ненависть и презрение ко мне. Вытащила все таблички со своей фамилией от уроков физики в старших классах, и поставила мою.

— Довольны, Туманов? Идите в 9 «Б», проводите там урок.

— Спасибо, Ирина Викторовна, вы очень любезны.

Я чуть поклонился ей, подхватив портфель, отправился на второй этаж, в кабинет физики. Но когда проходил по этажу, заметил, что дверь полуоткрыта. И класс гудит, как рассерженный улей.

Подошёл к двери, вытащив линейку, распахнул. Бах! С косяка свалилось ведро, с жутким грохотом шлёпнулось на пол, расплескав красную краску, которая растеклась на двери, как потеки кровь. Я аккуратно перешагнул лужу. Оказавшись у стола, оглядел класс.

Они замерли, увидев меня, на лицах отразилась море чувств. И тут кто-то оглушил меня радостным воплем:

— Олег Николаевич вернулся!

Повыскакивали со своих мест. Кинулись ко мне. Ксения ринулась ко мне первой, прижалась. Я растерялся от такого бурного приёма. Все орали, скакали, девочки пытались обнять, словно я реально вернулся из зоны боевых действий живой.

— Ребята, хватит, — я постарался высвободиться, отошёл к доске, с укором спросил, показывая на ведро и лужу: — Это для кого?

— Для этой суки Викторовны, — проронил басом Ростик Власов. — Замучила она нас.

— Ребята, а если бы вошла именно она и ведро свалилось бы ей на голову, вас бы всех в ментовку забрали, и определили в детскую комнату милиции. Это же вам жизнь сломает.

— Да и чёрт с этим, — судя по злому выражению лица Власова, он был готов даже на это.

— Ладно, — я вздохнул. — Принесите кто-нибудь тряпку и ведро от технички, вытрите здесь все.

Несколько парней и девочек бросились в коридор, и через пару минут уже, высунув языки стирали краску, хорошо, что она оказалась акварельной, а не масляной, иначе отмыть уже было нельзя.

Наконец, следы безобразия исчезли, я смог сесть за стол, выложил учебник, и хотел начать урок, как Артём Фролов выпалил:

— Олег Николаевич, а как вам в тюряге тяжело пришлось?

— Фролов, я в тюряге не был. Меня арестовали, и я три дня провёл в следственном изоляторе. Это не тюрьма.

— А почему так долго вас не было? — подала голос Ксения, у неё на лице по-прежнему царило выражение невероятного сочувствия и жалости.

— Ксения, я в больнице лежал. Меня… — я на миг задумался, что сказать. — Короче, меня избили там, и я провалялся в клинике.

И пожалел о своих словах, лицо Ксении изменилось, кровь отлила от лица, она приложила ладони ко рту, огромные глаза стали ещё больше, на ресницах задрожали слезинки.

— Ксения, все со мной в порядке. Давайте урок проведём. У-у-у, я вижу, без меня вы тут троек нахватали. Пороть вас некому, — с иронией протянул я, раскрыв классный журнал.

— Олег Николаевич, — с обидой протянул Фролов. — Это все эта гадюка Викторовна. Всем трояки ставила. Отвечаешь хорошо, или нет. Орала на нас, что вы нас распустили. Что мы бездельники, лодыри, ничего не учим, ничего не знаем. Я доклад подготовил, неделю писал. Прочёл. Она меня вопросами завалила не по теме и трояк поставила. А сама материал объяснять толком не могла. Читала по учебнику.

— Ага. И спрашивала тоже по учебнику, — подал голос Аркаша Горбунов. — Если своими словами скажешь, все — трояк. Дала нам контрольную. Я все решил, она придралась к каждой закорючке и поставила трояк.

— Хорошо, ребята, я понял. Исправлять ваши тройки я не буду. Просто в четверти и в году выставлю по знаниям, а не по этим оценкам.

От урока уже осталось всего минут пятнадцать, ребята никак не могли успокоиться, кидали мне вопросы, жаловались на нового завуча. И когда прозвенел звонок, я понял, что так толком не смог ничего объяснить. Быстро дал домашнее задание и направился обратно в учительскую.

Когда присел за свой стол, чтобы подготовиться к следующему уроку, надеясь, что там меня не станут обливать краской и расспрашивать «про тюрягу», как услышал голос Викторовны, который теперь, казалось, звучал, как скрип пенопласта под тупым ножом.

— Вам звонили из милиции, — произнесла она холодно. — Просили перезвонить по этому номеру.

Любое упоминание правоохранительных органов вызывало внутреннюю дрожь у меня, но, когда я взглянул на бумажку, где опять же печатными буквами было выведено: Подполковник Сибирцев, телефон такой-то, я выдохнул с облечением.

Добрался до нашего общего телефона. Присев на край стола, набрал номер и, с радостью услышав голос подполковника, выпалил нарочито громко:

— Поздравляю с новыми погонами!

— Спасибо. Но это и твоя заслуга. Без тебя Звонарёва бы не поймали.

— Да какие у меня заслуги. Так, помог вам немного.

Расспрашивать подробно про дело Звонарёва я не стал. Его фамилию знали в школе, а само следствие, наверняка, проводилось под грифом «секретно».

— Дела у тебя как? — настойчиво поинтересовался Сибирцев. — Без проблем обратно приняли? Если нет, ты только скажи…

— Кое-какие разногласия проявились. Но, надеюсь это уладить.

Хотя рассказать о нападках директора и его заместителя очень хотелось, но все-таки я решил этого не делать. Выглядело бы это, будто я жалуюсь.

— Хорошо, при встрече расскажешь, — Сибирцев понял мой намёк. — Извини, что не сразу узнал о твоём аресте. Занят был. Ну Родионов тебе всё рассказал. Ты как, оклемался? Приняли тебя нормально?

— Да вроде все ничего. Урок вот провёл в своём классе.

— Новенькое есть у тебя для меня?

— Кое-что есть. Могу поведать.

— Отлично, отлично, встретимся после работы. Когда ты заканчиваешь?

— В районе шести.

Встречаться с подполковником мне совершенно не хотелось, дома ждала Марина, но раз он просил о встрече, значит, нуждался в этом.

— Хорошо, давай, я тебя в шашлычной буду ждать. В парке на станции.

Когда положил трубку, заметил, что в учительской воцарилась мёртвая тишина, словно все, бросив дела, слушали наш разговор с подполковником. Особенно это отразилось на лице Перфильевой. Она выглядела напряженной и задумчивой. С лица слетело насмешливое выражение превосходства.

Но я сделал вид, что ничего не произошло, просто отошёл к своему столу, начал листать учебники и списывать тезисы.

Автору будет приятно, если вы оставите отзыв, лайк, награду. Это очень мотивирует писать дальше.