Я прошёл в прихожую, увидев там ещё одного персонажа — привлекательную полноватую женщину с таким высоким гордо выступающим вперёд бюстом, что сверху она, как на полке, вполне смогла удержать арбуз. В велюровом халате ярко-бордового цвета с золотой вышивкой — точно такой носила Люда. Каштановые волосы с рыжеватым оттенком уложены в высокий пучок, смахивающим на гнездо ос. Она чем-то напоминала Наталью Гундареву в расцвете сил. Большие серые глаза с поволокой, округлые выпуклые скулы, маленький рот с сильно накрашенными губами. И я сразу ощутил, что несёт от неё парфюмом моей жены.

— Что вы делаете в моей квартире? — поинтересовался я.

— В твоей квартире⁈ — низким глубоким голосом воскликнула женщина. — Это наша квартира! Коля, скажи этому уголовнику, что у нас ордер на эту жилплощадь. А он может убираться на все четыре стороны. Или милицию вызовем!

Я вытащил из внутреннего кармана пиджака паспорт, который мне вернули в СИЗО.

— Я — хозяин этой квартиры, — сунул страницу с пропиской под нос женщине.

— Ну и что? — хмыкнула она. — На себя посмотри, уголовник. Ты откинулся недавно, тебе ещё эту прописку восстановить надо.

— Я ниоткуда не откидывался, — у меня внутри начала закипать злость. — Я лежал в реанимации, в больнице. Мне так голову обрили.

— Не бреши! — встрял мужик, которого женщина назвала Колей. — Нам сказали, что здесь только зэк был прописан, которого определили в места не столь отдалённые. На десятку. И прописки его лишили. Так что ты тут лишний, чувачок. Развернулся и пошёл вон!

Тут открылась дверь в большую комнату, оттуда вылетел пацан лет пяти, в голубой рубашке с коротким рукавом и синими штанишками на помочах, за ним ещё один, похожий на первого, как две капли воды, и тот, что бежал вторым, держал над головой мой ноктурлабиум, схватившись за рычаг, который переставлялся для установки времени. Громко крича, они пробежали мимо нас, и я схватил мальчишку, вытащил из его руки уже сильно погнутый инструмент.

— Дяденька, отдай! Отдай! — захныкал пацан, запрыгал рядом, пытаясь достать.

— Не трогай моего сына! — заорал мужик.

Бросился ко мне, но я совершенно машинально резко и точно двинул его под дых локтем. Тот охнул, согнулся, осел на пол, тяжело дыша.

— Ты что, бандит, делаешь! — заорала баба. — Да я сейчас милицию вызову, мерзавец!

Она кинулась к аппарату, схватила трубку, начала крутить диск.

— Не надо, Клава, милицию… — выдавил из себя Коля.

Но женщина его не слушала. Когда в трубке раздался щелчок, она заорала:

— Милиция! Милиция! К нам в квартиру забрался вооружённый бандит! Да, избивает моего мужа! Напал на моего сына! Приезжайте быстрее. Адрес — улица Дружбы, дом 8а, квартира 93. Приезжайте быстрее, иначе он всех нас убьёт!

Потом развернулась ко мне, взглянув с победоносной улыбкой. А я лишь тяжело вздохнул, привалившись к стене. Думал, что приду, завалюсь спать, а тут эта развесёлая семейка. Может быть, меня решили «уплотнить», ведь теперь я один в двух комнатах. Но пять человек в одной квартире? И вообще я не припоминал, чтобы со времён «Собачьего сердца» кого-то «уплотняли». Да и бумажку мне должны были прислать. Предупредить. Хотя… Я ведь не проверил почтовый ящик. Может и прислали что, а я не знал. Но ведь они сменили замки.

Я снял свою куртку, повесил на вешалку, заметив, что тут уже висит ярко-голубое приталенное пальто с воротником из какого-то экзотического зверя, мужская куртка. И два одинаковых детских пальтишка красного цвета. Внизу стоят коричневые женские сапоги-гармошка, сильно стоптанные мужские ботинки, и две пары детских сапожек. Тут же на обувной полке валялся мужской грязный носок, источавший амбре давно немытых ног,

Я зашёл в свою комнату, обнаружив, что на месте моего продавленного дивана теперь стоит двухярусная детская кроватка, обклеенная детскими рисунками с солнышком, домиками, вагончиками.

Присел за письменный стол, проверил сразу на месте ли деньги, выдвинув ящик. Нет, все оказалось в целости и сохранности, и я вздохнул с облегчением. Хоть одна хорошая новость.

— Что ты тут рыщешь? — резкий окрик заставил меня развернуться на стуле.

Женщина, красная от злости, стояла в проёме, изучая меня свирепым взглядом тигрицы.

— Мадам, это моя квартира, моя комната. И я могу здесь делать, что хочу, — спокойно ответил я.

— Ты… Ты… — она едва не задохнулась от гнева, завизжала: — Выметайся немедленно, пока не приехала милиция!

— Да пусть приезжает, — я усмехнулся. — Выяснит, кто вы такие, и за каким хреном вломились в мою квартиру, сменили замки, выкинули мой диван.

Я встал, прошёл мимо женщины, которая стояла, сжав кулаки и явно готова была вцепиться мне в физиономию. В прихожей взглянул в зеркало. Действительно, кулаки амбалов из пресс-хаты оставили на моем лице такие следы, что вкупе с обритой головой создавало образ настоящего уголовника, и я усмехнулся про себя. Я же играл злодея в пьесе Брехта, никак представить не мог, что меня примут за бандюка в реале.

В большой комнате тоже все оказалось на месте. Открыл шкаф, осмотрев вещи. Халат Люды перекочевал на фигуру Клавы. Мой винил, книги стояли аккуратно на полках нетронутые, в шкатулках сверкали всеми цветами спектра драгоценности, которые носила Люда, цепочки, кулоны, кольца. Я вспомнил про сберкнижки на предъявителя, о которых говорил Снегирёв, но обыскал всё и ничего не нашёл. Плюнул на всё, улёгся на диван, сложив руки на груди, и уставился в потолок, стараясь отключиться от всего этого бардака, в котором опять оказался центральной фигурой. Если этой мерзкой семейке действительно дали ордер на мою квартиру, я даже не представлял, что мне делать. Опять жить, как в коммуналке с людьми, которых я вообще не знаю. Почему судьба посылает мне столько испытаний⁈

Громкий, требовательный звонок в дверь заставил меня присесть на кровати. Я вышел в коридор, куда уже ввалилось несколько ментов, во главе с нашим участковым.

— А, Олег Николаевич! — он широко улыбнулся, протянул мне руку, которую я пожал. — Вы вернулись! Мои соболезнования насчёт вашей супруги. Так, что у вас тут произошло?

Я бросил взгляд на мужика и бабу, которые обалдело глядели на наше общение, и объяснил:

— Вот, Александр Семёнович, прихожу домой, а у меня тут какие-то посторонние люди. Вломились ко мне в квартиру, замки поменяли. Диван мой выкинули.

— Вот как, — протянул как-то даже радостно участковый. — Ну-ка, граждане, предъявите ваши документы.

Коля словно врос в пол, непонимающе моргал, но женщина не растерялась, кинулась в большую комнату, вынесла оттуда объёмистую дамскую сумку бежевого цвета, порылась там и вытащила два паспорта.

— Вот, наши документы. Вот. А это — ордер на эту квартиру. Смотрите, все здесь прописано.

Участковый смерил ее взглядом, взял паспорт, развернул, пролистал. Потом второй. Внимательно изучил грязно-жёлтую, заполненную от руки бумажку с надписью заглавными буквами: «Ордер».

— Интересно, интересно. Так, значица, Кулагин Николай Ермолаевич, и Кулагина Клавдия Петровна, — прочитал он. — А прописки-то у вас здесь нет. Только написано что. Улица Репина, дом 2.

— Ну, мы там раньше жили, — наконец, Коля пришёл в себя.

Судя по тому, что он сильно нервничал, не знал, куда деть руки, то сжимал, то разжимал кулаки, я понял, что с этим ордером что-то не то.

— Мы прописаться не успели! — заявила Клавдия. — Мы только вчера въехали. А прописаться можно в течении трех дней!

— А где вы ключи взяли от квартиры? — поинтересовался я.

Она кинула на меня злобный взгляд, сжала ярко-накрашенные губы в куриную гузку и выпалила:

— В домоуправлении! Нам выдали в домоуправлении!

— Дубликаты ключей вам дали?

— Да! Но мы сразу замок врезали другой.

— Ага, — протянул участковый. — А где вам выдали ордер?

— В исполкоме выдали, — как-то не очень уверенно пробормотала женщина, обратилась к мужу: — Ну, скажи им, Коля! Что ты стоишь, как рыба дохлая!

Участковый подошёл к телефону, набрал номер, представился и спросил:

— Такой вопрос. Выдавали ли недавно ордер на квартиру Олега Николаевича Туманова, улица Дружбы, дом восемь-а, квартира девяносто-три. Хорошо, мы подождём. Да, перезвоните по этому телефону.

Он назвал номер, опустил трубку на рычаг и развернулся к нам.

— Через минут пятнадцать-двадцать все узнаем. А пока, Олег Николаевич, проверьте все ли у вас на месте.

— Мы ничего не брали! Это наша квартира! А вещи — вот, пусть забирает!

— Они мой диван выкинули, — устало произнёс я, хотя совершенно не жалел о пропаже этого хлама. — Ну вот дамочка в халате моей жены. Но так я посмотрел, на месте всё.

— Ага! Диван все-таки выкинули. Халат все-таки взяли. Ну, хищение со взломом есть! — удовлетворённо протянул участковый.

— Товарищ майор! Мы честно получили ордер. Мы не знали, кто здесь живёт! — взвилась женщина.

Ситуация уже начала переходить в разряд комичных. С женщины уже явно слетела спесь и высокомерие. И судя по бледности и трясущимся губам, она испугалась. Бросала взгляд то на меня, то на мужа, у которого бегали глаза. Близнецы, стояли рядом, удивлённо глядели на отца с матерью.

— Старший лейтенант — я, — лениво объяснил Голубев. — Не знали? Точно?

Я бросил внимательный взгляд на Николая и тот сразу как-то затрясся, и забормотал:

— Ну, нам сказали, что здесь был прописан человек, которого осудили на десять лет за убийство жены. Ну вот, теперь квартира пустует.

Мне в голову пришла мысль, что это очень странно. Если бы меня убили в СИЗО, то квартира бы ушла обратно государству и на неё действительно могли выдать официальный ордер. А тут обретаются какие-то люди. Кто же пошёл на такой риск?

— Хо-ро-шо, — по слогам удовлетворённо произнёс участковый. — А пока граждане пройдёмте на кухню и там все вы расскажите. Олег Николаевич, вы не возражаете, чтобы мы временно оккупировали вашу территорию? — улыбнулся Голубев мне.

— Нет, конечно.

И вся компашка отправилась по коридору. Я тоже последовал за ними. Остановился у окна, открыл створку, чтобы вдохнуть свежего воздуха, острой болью заломило виски. И сердце на миг ёкнуло, когда я выглянул наружу. Но нет, никакой тьмы я там не увидел. Самый обычный двор, залитый ласковыми лучами весеннего солнца. Щебетали птицы, слышался гул потока машин с Ленинградки, прошла, где-то вдалеке, стуча на стыках рельс, электричка. Я видел людей, что спешили по своим делам. И пацанов, которые устроили догонялки среди истаявших сугробов. Природа готовилась выйти из зимней спячки и оглушить всех симфонией зарождающейся новой жизни.

— Окно закройте, пожалуйста, — послышался какой-то жалобный, плачущий голос женщины. — Очень холодно.

Я усмехнулся, оставил щёлку и развернулся к ним, сложив руки на груди. На мужика уже было жалко смотреть, так он растерялся, что-то бормотал в своё оправдание. А женщина так вообще потеряла всю свою наглость, из глаз текли слезы, не оставляя черных потёков, видно, спёрла у Люды водостойкую тушь — жена как-то хвасталась мне, что ей удалось отхватить такую, которой не страшны ни дождь, ни снег.

Голубев аж светился от удовольствия, когда записывал показания супругов. В кухню пришли близнецы, с удивлением рассматривая родителей. Встали около раковины.

Когда раздался звонок телефона, Голубев вскочил и зашагал по коридору в прихожую. И я услышал его громкий, радостный возглас:

— Так-так! Значит, ордер выписан на квартиросъёмщика Николая Алексеевича Туманова в 1973 году. И прописка у его сына — Олега Николаевича. И никакого нового ордера никто не выдавал. Отлично. Спасибо, девушка!

Когда он вернулся, супруги Кулагины сидели, понурившись за столом, где лежали исписанные аккуратным почерком участкового листы.

Он встал в проёме и скомандовал:

— Кулагины, одеваемся, и отправляемся в отделение. Быстро-быстро собрали вещички.

Муж и жена медленно встали. Женщина схватила за руку обоих близнецов, и вся эта траурная процессия отправилась в прихожую. Когда я оказался там, то Кулагина уже навзрыд рыдала, вытирая платком глаза, умоляла. А Коля, бледный, как мертвец, неуклюже пытался надеть куртку, не попадая в рукава.

— Олег Николаевич! Я попрошу вас зайти в отделение, тоже описать, как все было, — попросил участковый.

— Да, конечно, Александр Семёнович, обязательно.

Когда за ними закрылась дверь, я вдруг вспомнил, что у меня нет ключей от новых замков, выскочил в коридор. Вся семейка под конвоем стояла уныло около лифта.

— Ключи мне дайте от новых замков! — выпалил я.

Кулагин пошарил в кармане, вытащил связку. Сунул мне, и я успел услышать его шипение:

— Убью тебя, сволочь! Прирежу!

А мне хотелось расхохотаться — как быстро я нахожу новых врагов, которые меня начинают ненавидеть. При этом я ни в чем не провинился перед этой семейкой.

Когда вернулся в кухню, открыл холодильник, увидел, что он битком набит продуктами. Естественно, вовсе не теми, которые я с боем отвоевал в гастрономе под мостом. Несчастный цыплёнок, которого я купил у спекулянтки, протух и я его выбросил. Также погибли во цвете лет яйца, для которых я сделал поддон, опередив на десятилетия применение такой тары в Союзе. Все остальное место занимали какие-то свёрточки, баночки разной формы и размера, консервы, среди которых я увидел шпроты, горбушу в собственном соку, в маслёнке огромный шмат масла, батон розовой варёной колбасы, и даже пару палок сервелата. Видать, или муж, или жена имели доступ к дефициту.

С досадой я захлопнул дверь — есть чужие продукты я не мог, а сил опять ехать в гастроном, уже не осталось. И я решил поехать в кафе, перекусить там, а потом отправиться на свалку, чтобы найти что-нибудь, чем укрепить двери гаража, прежде чем привозить спорткар и мотоцикл. Конечно, стоило бы купить ещё один гараж, специально для этих подарков от немцев, но я знал, что приобрести бокс будет ещё труднее, чем легковую машину.

Я с удовольствием разделся, принял душ. Теперь и шампуня не нужно было использовать — экономия при голой голове. Побрился хорошим станком, заменив лезвие, хотя Коля Кулагин мог и не использовать станок, но я брезглив. Напевая себе под нос песенку, я переодел чистое белье, рубашку, свитер и брюки. Подошёл к зеркалу, чтобы причесаться и лишь ухмыльнулся своему отображению с голой башкой. Через бровь теперь проходил шрам, также тонкий шрам шёл от лба, по щеке к шее — интересно, как я мог его получить? Вроде бы у амбалов из «пресс-хаты» не наблюдалось ножей.

Подумал, что не стоит пока ехать на мотоцикле, все-таки пребывание без сознания оставило у меня ощущение слабости и неуверенности в ногах и руках и я направился на остановку. Доехал до того кафе, где проводились поминки Витольдовны, но понял, что есть тут не смогу. Вспомнил, что на станции есть что-то типа общественной столовой. Кормили там хреново, но это лучше, чем здесь. Где печальные воспоминания лишат меня желания вообще прикасаться к пище.

И я вновь дождался трёшки, и когда прикатил красно-белый «ЛиАЗ», бросил пятак в кассу и устроился у окна, наблюдая, как оживает, расцветает все вокруг, вылезает зелёная травка на газонах, блестящие листочки на липах, почки.

И тут ощутил, как на меня косо смотрят пассажиры в автобусе. Женщина, которая сидела напротив, смерила меня испуганным взглядом и пересела куда-то в другое место. И когда я развернулся и оглядел салон, то заметил, что вокруг меня образовался вакуум, все сгрудились в самом конце или в начале. И усмехнулся. Неужели, моя обритая голова производит такое сильное впечатление на людей? И одет-то я вполне прилично.

И тут передо мной на сидение плюхнулся мужик в телогрейке, плохо выбритый.

— Слушай, мужик, ты откуда недавно откинулся? — спросил он.

Я поднял на него такой взгляд, что он должен был испариться мгновенно, но он, наоборот, стал лыбиться, как будто встретил хорошего знакомого.

— Я ниоткуда не откидывался. Мне голову обрили в больнице, когда операцию делали, — прошипел я, сквозь зубы.

— Да ладно, — протянул тот. — Я ж вижу. Мож, ты оттуда, где мой брательник сидит. Видел его.

Я тяжело вздохнул и отвернулся в окно, рассматривая своё отражение, и размышляя о том, стоит ли купить мужской парик? Но здесь их делали ужасно, они выглядели не естественно. Так что придётся ждать, пока отрастут волосы.

Автобус докатил до станции, развернулся и встал вновь на остановку. Я сбежал по ступенькам, поднял воротник куртки, засунул руки в карманы и зашагал к «стекляшке», на месте которой через сорок лет вырастет трёхэтажный торговый центр. Сейчас же эта кафешка выглядела, как большая коробка.

Но оказалось, что смотрелась она внутри вполне пристойно, и запах еды тоже разносился очень приятный. Но сидеть в этом зале на виду у всех, не очень хотелось. И я направился к двустворчатым дверям, которые заметил около стойки. Но там мне дорогу перегородил охранник:

— Куда прёшь, уголовник! — буркнул он, раскрыв широко руки. — Здесь приличная публика.

— Да? Неужели? — спросил я.

И вытащил из кармана пятёрку, махнул перед носом мужика. Его мрачное лицо, напоминающее чем-то старого бульдога, вдруг расправилось и отразило даже нечто, похожее на улыбку. Он как-то осторожно озираясь, вытащил из моих рук купюру, сунул в карман и приоткрыл дверь:

— Проходите, пожалуйста.

Я лишь покачал головой, вошёл внутрь, думая о том, что за посещение какой-то забегаловки, отдавать церберу пятёрку как-то не разумно. Но на удивление это помещение выглядело совсем иначе. Квадратные столики, застелены белыми накрахмаленными скатертями. Потолок поддерживали колонны, которые как бы разделяли зал на отдельные кабинеты. На эстраде стояли инструменты, но пока там никто ничего не исполнял. Просто звучала приятная мелодия из динамиков, подключённых к магнитофону.

Я ушёл в самый конец, сел перед колонной, за которой заметил ещё столики, но все они оказались заняты. Передо мной возникла стройная девушка в темно-синем платье, кружевном переднике, густые каштановые волосы украшал белый чепчик. Она улыбнулась и выложила передо мной меню.

Когда развернул напечатанные на глянцевой бумаге текст, поразился не ценам, а выбором блюд. Я заказал борщ, салат «Столичный», жареных колбасок, блинчиков с вареньем, пирожных. Никаких напитков я не нашёл, но, когда продиктовал официантке список, она, любезно улыбнувшись, выложила мне дополнительно «винную карту», где я обнаружил чешское пиво. Без названия, но тут же ткнул туда пальцем.

Музыка сменилась на более ритмичную, но также звучавшую приятно. Ожидая, когда принесут заказ, я оглядел зал, заметив здесь публику, которой, видимо, нечем заняться в будний день. И тут я услышал голоса, нет, они не показались мне знакомыми. Но оба говорили очень тихо, словно заговорщики. Меня всегда раздражало, когда люди начинают говорить шёпотом, у меня обостряется слух и я начинаю слушать то, чего не должен знать. Хотя поначалу их разговор у меня не вызывал никаких подозрений. Ну болтают люди о своём.

— Я могу устроить экскурсии на нужные объекты, — услышал я голос, который показался мне знакомым, поэтому я прислушался, хотя понять, кому он принадлежит, не смог.

— Под каким видом? — спросил второй с небольшим акцентом прибалта или немца.

— Профориентация. Знакомство старшеклассников с будущей профессией.

— Нас интересует больше всего Подлипки.

Я знал, наверно, полдюжины населённых пунктов с таким названием: в Тульской области, в Тверской, Рязанской. Но не мог связать ни один из них с посещением каких-то объектов. Что это такое и при чем тут профориентация старшеклассников? И тут меня осенило. Речь шла о режимных военных заводах в нашем городе. А центр ракетной отрасли находится как раз в Подлипках, которые в 90-х получит название «Королёв», потому что именно здесь находился основной центр, которым до своей смерти руководил Сергей Павлович. Но может быть, я ошибся?

— Это сложно. Закрытый режимный объект.

— Ну, если вы составите такое письмо, что будущая смена хочет взглянуть на это место.

— Составлю. Тем более, этот ублюдок больше мне не мешает, — сказал как-то странно первый с нескрываемым злорадством.

— Какой именно? Этот учитель? Да, Отто? — чуть усмехнулся мужчина, говоривший с акцентом.

— Да, Михаэль, он в тюрьме. И вряд ли оттуда выйдет. О нем позаботились.

— Нет, Отто, ты ошибаешься. Он уже не в тюрьме.

Повисло глухое молчание, какое-то мрачное и безнадёжное. И тут меня отвлекла официантка, она выставила мне на стол глубокую суповую тарелку с борщом невероятно красивого ярко-рубинового цвета, в котором плавал огромный кусок мяса, салат в хрустальной миске, бутылку пива, жаренные надрезанные колбаски. И я ощутил такой чудовищный голод, что тут же схватил ложку, но девушка, приветливо улыбнувшись, поставила рядом глубокую мисочку из фарфора, до краем наполненную сметаной. Но когда она ушла, я зачерпнул сметаны и просто положил в рот, ощутив этот неповторимый кисловатый вкус. И только потом аккуратно размешал в борще.

Двое за колонной уже вновь возобновили разговор, и тот, кого звали Михаэль, с жаром рассказывал нечто такое, что невероятно заинтересовало меня.

— Ты даже не представляешь, какую бурю это вызвало. Эти ублюдки, узнав, что их агент в тюрьме, переполошили комитетчиков. Те кинулись проверять…

— Он агент? — перебил его Отто. — Агент чего?

— Агент этих «осси». Вы думали, он ездил в восточный Берлин просто так? Его там завербовали. И он не простой агент, поверь, Отто. Будут ли восточные «чекисты» давать рядовому агенту «Героя» и дарить «Астон Мартин»? Вот то-то и оно.

Мой мозг быстро расшифровал эти слова: «восточными чекистами» Михаэль называл Штази. Поскольку я помнил, как Юрген обрадовался, когда я сравнил его с чекистами Дзержинского, пошутил, что ему не хватает только маузера или нагана.

— И что? — пробурчал Отто. — Что произошло?

— А произошло следующее. Эти ублюдки вытащили бы своего агента, даже, если бы он был виновен. А оказалось, что все дело против него сфабриковано, да ещё самым грубым, как это у вас говорят, топорным, способом. При этом его ещё и пытали.

— Чёрт возьми, почему они его не убили? — хмуро выдал Отто.

— Ну, если бы они его убили, то полетели бы головы ещё сильнее. Комитетчики и менты на ножах. Юра-Ювелир спит и видит, как сбросить шефа ментов. А тут такой лакомый кусок. Его люди вскрыли огромного размера гнойник — ментовскую организацию, которая фабриковала дела. За деньги. Говорят, Юра-Ювелир готов был плясать от радости, когда читал отчёт о проделанной работе своих сотрудников. Думаю, что прольётся щедрый дождь из наград и многие получат новые погоны. В отличие от ментов, — Михаэль злорадно хохотнул. — Если бы Анисимович не был другом Лени, он бы слетел с олимпа камнем вниз. И неизвестно, где бы оказался. Скорее всего, за решёткой.

Кто такой «Юра-Ювелир»? Наверно, так Михаэль назвал Андропова, шефа КГБ. Они всегда были врагами с «Анисимовичем», то есть Щёлоковым, и первым делом, после смерти Брежнева, Андропов разделался с ним. Щёлоков, понимая, что за ним придут, застрелился. В любом случае, я понял из этой замысловатой беседы, что после того, как меня кинули в СИЗО, об этом стало известно Штази, они обратились к КГБ, своему «старшему брату», с просьбой вытащить их агента. Ну, а комитетчикам повезло сделать из этого резонансное дело. Типа того, которое случится пару лет спустя и станет называться «Убийство на Ждановской».

И ещё. Я понял, что следователь Родионов сказал мне неправду. Проверкой занялся не прокурор области, а КГБ.

— Его надо убрать, — произнёс Отто.

— Как? Его нельзя убить. Это всколыхнёт это болото до самых краёв.

— Значит, подстроить несчастный случай.

И сейчас меня мучил вопрос, если собеседник этого прибалта или немца — Назаров, то почему его называют «Отто»? Что это кличка, или реальное имя? Или это вообще не директор? Узнать это я мог, если бы увидел его лицо, но тогда он увидит моё. Узнает, что я подслушал этот разговор.

И что ещё смущало меня. Откуда этот Михаэль так хорошо знает о том, что проделали Штази и КГБ? Значит, или он сам «крот», или связан с таким шпионом внутри комитета.

Автору будет приятно, если вы оставите отзыв, лайк, награду. Это очень мотивирует писать дальше.