Вокруг простиралась тьма, абсолютно непроницаемая, словно меня закутали в плотный кокон. Но она начала рассеиваться, расползаться лохмотьями. И я понял, что нахожусь в своей собственной квартире. Но я не знал, как попал сюда.

Последнее, что помнил, как этот бычара в тельняшке вдруг вышел перед своими пацанами и, раскинув руки, гаркнул: «Ша!». И все замерли. Он прошёл мимо меня к двери и постучал громко, кулаком. И как мне показалось, условным знаком.

Дверь раскрылась, вошёл охранник, мрачный мужик в форме и буркнул:

— Что случилось, Багор?

— Новенькому плохо, — выдал амбал, что вызвало у меня приступ невероятного изумления. — Отведи в лазарет.

Охранник кивнул мне, чтобы я вышел. И я поплёлся к двери. Когда оказался в коридоре, я сделал пару шагов, но голова закружилась, потемнело в глазах, и меня словно закрутило на карусели, стало тошнить. И я отключился.

Странно, почему я здесь? Прихожая, обычная, на стене телефон. Я подошёл к туалетному столику, над которым висел аппарат, снял трубку. Но ничего не услышал. Ни одного звука. Телефон отключили? Взглянул в зеркало, что висело над столиком, и отшатнулся, увидев седого сгорбленного старика. Я опять вернулся в своё будущее?

И тут дверь в большую комнату отворилась. И оттуда вышла Людка. Но выглядела она совсем молодой, в том возрасте, в каком я застал ее, когда вернулся в молодость. В ярко-синем халате с вышитыми золотым шитьём драконами.

— Тебя же убили, — проговорил я, и даже не узнал своего голоса, таким он стал надтреснутым, сиплым.

— Убили, — эхом ответила она.

Прошла за моей спиной, словно тень.

— Пойдём позавтракаем, — предложила она.

— Я не хочу есть.

— Здесь никто не хочет есть. Но надо что-то делать. Как обычно. Идём.

Развернувшись, она направилась по коридору дальше, пропала за углом. Ощутил запах включённой газовой конфорке. Загремела посуда, чайник. И я последовал за ней, оказался на кухне. В окно светило солнце, неяркое, небо будто затянуто грязно-белым полотном. Я подошёл ближе, открыл створку и вновь увидел там тьму, она то становилась совершенно спокойной, то начинала бурлить, волноваться, вырастал пузырь, с которого словно стекала вода, он лопался, из него на мгновение высовывалась узкая плоская пасть с острыми зубами. И вновь все становилось тихим и спокойным.

Я прикрыл створку, чтобы не видеть этого ужаса, пусть будет иллюзия реальности. Там во дворе ребятня играла в хоккей в коробке, со стенками, выкрашенными зелёной краской. Снег не сошёл полностью, и пацаны съезжали на санках с грязно-белых горок. По тротуарам куда-то спешили прохожие — женщины, мужчины, старушки. Я присел за стол и спросил:

— Люда, если ты умерла, почему ты не в раю, или ещё где-нибудь. В лучшем месте, чем это?

— Не знаю, — отозвалась она. — Может быть, это чистилище. А может быть мы все оказываемся после смерти в таком месте.

Она приготовила яичницу, сделала несколько бутербродов с колбасой, сыром, достала шпроты, вытащила на маленькую тарелочку несколько золотистых безголовых рыбок. Выставила передо мной фарфоровые тарелки.

— Ешь, — сказала она.

Я ощутил комок в горле. Мысль о том, что мы оба мертвы, странным образом не мучила меня, не вызывала ужаса. Наверно, когда я потерял сознание в коридоре, а лазарете СИЗО не нашлось возможности поддержать мою жизнь, как это сделали в Берлине. И я просто умер. И моё сознание перенесли сюда, потому что тело моё уничтожено. Почему меня не перенесли в подводный город? Я бы сейчас обменял это жуткое место, лишь напоминавшее мою квартиру, на прекрасную жизнь среди красоток и статных мужчин.

Я откусил кусочек бутерброда, стал жевать, но не ощутил вкуса, проглотил, будто это кусок картона. Положил рыбку на кусок хлеба и попытался опять съесть и опять — ничего. Безвкусное пустое существование — это хуже смерти, это хуже адского котла. Вечная пустота.

— Люда, у тебя действительно были большие накопления? — я вспомнил тот корыстный мотив, о котором говорил Снегирёв.

— Да, были, — отозвалась она.

— Так почему ты не купила кооперативную квартиру?

Она не усмехнулась, не улыбнулась, маска равнодушия ко всему.

— Чтобы вступить в кооператив, нужно было доказать, что деньги заработанные. Ты же понимаешь, что я получала не такую уж большую зарплату, чтобы скопить несколько десятков тысяч. Я тратила их на себя. И на тебя.

— А ты меня вообще когда-то любила?

— Любила, — эхом отозвалась она опять.

И я не смог понять, задаёт она вопрос, или отвечает утвердительно. И вот теперь я заперт в этом месте, вместе с призраком убитой жены. И за что мне такое наказание? Я не мог этого понять. И на душе возникала горечь, досада. Когда меня арестовали, я мог попасть в тюрьму, в камеру, но у меня имелся шанс выйти на свободу. А здесь его нет. Ничего нет.

И теперь даже любовь к Марине не сможет вернуть моё сознание обратно в молодое тело. Потому что она исчезла из моей жизни. Сбежала с Борисом, или скрывается от тех, кто может надавить на ее отца. В том положении, что я оказался, не смог бы ей ничем помочь.

После завтрака Люда собрала всю посуду, вымыла и ушла в свою комнату. А я остался совсем один, наедине со своими мыслями. Прикрыл глаза, вновь и вновь возвращаясь к событиям прошлого, начиная с того проклятого момента, когда Пётр, мой друг, предложил мне обратиться в эту контору «Второй шанс». Вот здесь, на этом самом месте это все и происходило. Он сидел тут, напротив меня, пил из стопки «Столичную» и мы разговаривал о том, как бы я хотел вернуться в свою молодость и вновь гонять на мотоцикле. Теперь, видимо, и крутой спорткар и мотоцикл отправятся назад в ГДР.

Черт возьми, но как же мне хотелось прокатиться по Москве на шикарном красном спорткаре! И мне почудилось, будто я слышу нарастающий рёв машины. И руки машинально сжались, ощутив обод руля. И я открыл глаза и увидел, что лежу уже на кровати, в палате. Приподнявшись, заметил на столике пикающий аппарат, где бежали графики с цифрами — давления, пульса. Это мало походило на лазарет СИЗО. Скорее на одиночную палату в хорошей клинике.

И рядом дремала в белом халате женщина. Услышав, как я двинулся, она подняла голову и уставилась на меня, замерла, глаза стали как блюдца, приоткрылся рот. Потом вскочили и скрылась за дверью с такой прытью, словно бежала от стаи волков.

Но буквально через пару минут вернулась, вместе с мужчиной в белом халате, шапочке, старомодном пенсне, над верхней губой — седая щёточка усов.

Он отодвинул стул, на котором раньше сидела медсестра, присел, взял меня за руку, бросил взгляд на большой циферблат у него на руке.

— Как вы себя чувствуете, Олег Николаевич? — поинтересовался он.

— Нормально, — произнёс я, и мой голос, молодой, прежний, обрадовал меня.

Я приподнял руки, посмотрел — да, я по-прежнему молод. Лицо ощупывать не стал, выглядело бы это глупо.

— Пульс у вас высокий, — он бросил взгляд на аппарат, который стоял рядом с моей кроватью.

— А где я нахожусь? Это лазарет СИЗО?

— Ну, нет, конечно, — хмыкнул он с долей презрения. — Вы в палате интенсивной терапии. В городской больнице.

— И сколько я так провалялся?

— Неделю. Потеряли сознание.

— А как же меня сюда перевели из СИЗО?

— Там бы вам не могли обеспечить такой уход, — с какой-то снисходительной улыбкой объяснил врач. — Вы бы там просто умерли. А мы сделали все, что могли. И вот результат — вернулись к жизни. Только нам пришлось состричь вам волосы. Была большая гематома на голове, думали понадобится трепанация черепа. Но к счастью, обошлось.

— Ну, это хорошо. В тюрьме обривать не будут, — усмехнулся я.

— В тюрьме? — мужчина почему-то как-то странно посмотрел на меня, похлопал по руке, и добавил: — Голодны? Поесть хотите? Будем пока немного. Все-таки всю неделю мы вводили вам только глюкозу.

— Да, хочу. Очень.

— Хорошо.

Он вышел вместе с медсестрой, что-то ей объясняя на ходу рокочущим баритоном, а я откинулся на подушки, повернул голову, увидел, что окно закрыто шторами, но без решётки. И это так обрадовало меня, что отступило на задний план и боль в груди, и в ногах. Видно, побили меня эти бычары здорово, просто в азарте я этого не ощутил.

На металлической тележке привезли кастрюльку, из которой немолодая раздатчица налила бульона в глубокую суповую тарелку из фарфора, поставила на подкатной столик, рядом стакан с чаем, несколько кусочков белого подсушенного хлеба. Когда она ушла, я схватил ложку и жадно выхлебал всю душистую жидкость подчистую, заедая хлебом. Откинулся на подушки и прикрыл глаза, ощущая, как энергия вливается в каждую клеточку моего ожившего тела. И даже мысль о том, что после этого больничного рая придётся вернуться в пространство, ограниченное решётками, где каждый охранник, конвоир, медсестра может меня унизить, как какого-то недочеловека, не пугала меня.

Наверно, я задремал, потому что, когда хлопнула дверь и вошла медсестра в сопровождении высокого, статного мужчины в темных брюках и голубом твидовом пиджаке, не сразу смог осознать это.

Мужчина выложил на столик объёмистый чемодан, присел рядом и представился, показав развёрнутый пропуск:

— Родионов Дмитрий Дмитриевич. Следователь прокуратуры.

— Следователь? Новый? Но я не делал отвода старого.

— И не надо было этого делать, — усмехнулся он, изучая меня цепким взглядом умных, серых глаз. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. Готов вернуться в СИЗО прямо сейчас, — шутливо отрапортовал я. — Вон голову мне уже обрили, — я дотронулся до бинтов, которыми щедро обмотали мою бритую башку. — Когда меня определят в тюрьму, не придётся парикмахерам тратить на меня время. И вши не заведутся.

Родионов вдруг как-то странно усмехнулся, покачал головой:

— Так уж готовы? Нет, Олег Николаевич, возвращаться вам не придётся. Почитайте.

Он вернулся к столу, открыл чемодан. И передал мне бумагу. Я прочёл лишь первые строчки и у меня вновь закружилась голова. Я закрыл лицо ладонью, глаза стали щипать от слез, горячая капля скатилась все-таки по щеке.

И Родионов понял мои чувства. Он сказал:

— Все обвинения с вас сняты. Так что после больницы, как придёте в себя, можете сразу отправляться домой. Возвращаться к работе.

— Нет. Это вряд ли. Я потерял все. Стал зэком, изгоем для всех.

— Ну что вы такое говорите? — и его искреннее удивление поразило меня. — Перед законом вы абсолютно чисты.

— А Снегирёв?

— Он арестован. Сейчас идёт прокурорская проверка всех его дел. Знаете, что мы нашли у Снегирёва в погребе на его даче?

— Золотые николаевские червонцы в трёхлитровой банке?

Родионов коротко рассмеялся.

— Нет. Лучше. Мы нашли под мешками с картошкой в массивном сейфе огромное количество аудиозаписей, из которых стало ясно, как он подтасовывал улики. И в вашем деле, в частности. И главное, для кого.

— Поверить не могу, — выдохнул я, положив бумагу рядом, не выпуская из рук, словно боялся потерять билет в рай. — Ну, а Кравцов? Он признался, что Снегирёв его подговорил оболгать меня?

— Нет. Когда сокамерники узнали, что он оклеветал вас по указанию следователя, Кравцова задушили и повесили в камере. Но осталась запись его разговора со Снегирёвым, где тот даёт ему подробные инструкции, что говорить. И вот, что ещё. В нескольких аудиозаписях звучит ваше имя. Мы не смогли идентифицировать голоса заказчиков, так что, если вы не сильно утомились, я бы хотел дать вам их прослушать. Вы смогли бы нам помочь?

Я поверить не мог, следователь невероятно вежливо просил меня помочь узнать, кто были те мерзавцы, которые хотели уничтожить меня руками Снегирёва. Да я сам жаждал этого!

Родионов вынул из чемодана портативный катушечный магнитофон. Выставил его на подкатной столик. И поставил на него первую запись.

— Для этой записи, — объяснил он. — Вам не нужно узнавать голос того, с кем говорит Снегирёв, мы и так это знаем. Просто, это запись… — он помолчал, словно подбирал слова. — Интересная.

Он нажал кнопку, плёнка закрутилась, и я услышал незнакомый голос, грубый, прокуренный и явно принадлежающий какому-то зэку.

'— Не финти, начальник, ты нас не предупредил, шо за фраер.

— Что за наезд? Ты забурел Багор? — послышался отрывистый, явно недовольный голос Снегирёва. — Тебе было дано указание вальнуть его. А твои бугаи не справились.

— Ты балакал, он простой учитель, лох, а он моих пацанов, как котят раскидал.

— Раскидал, раскидал. Зажрались твои пацаны, форму потеряли.

— Не надо так, начальник. Я этого не люблю. Мы сейчас маляву получили, что он не простой учитель, а десантура. Если бы ты сразу нам об этом сказал…

— То ты лавэ больше просил? Ты и так уже получил своё.

— Я своё получил, когда тебе, гниде, душу продал. И теперь буду перед блатными ответ держать. А пацан этот правильный. Не то, что ты, мразь. И трогать мы его не будем. Ищи себе других шерстяных…'

Родионов нажал кнопку, и плёнка остановилась.

— Я думаю, вы поняли, Олег Николаевич, о ком шла речь.

— Да понял. Поэтому они меня не убили. Хотя странно. Ведь Снегирёв не получил от меня признания. К чему такие ухищрения? Пресс-хата…

На лице Родионова отразилось удивление, он сдвинул брови, с каким-то подозрением бросил взгляд на меня.

— Вы знаете, что такое «пресс-хата»? Откуда? Снегирёв вам сказал, или сокамерники?

— Сокамерники, — быстро сказал я. — Так кое-какой тюремный слэнг перенял.

— Не стоит этого делать, Олег Николаевич. Но вы на этих бугаев такое впечатление произвели… Они ведь могли не просто вас избить, но и…

— Опустить? Я понял, Дмитрий Дмитриевич.

Он усмехнулся, но глаза стали печальными. Встал, достал из чемодана ещё одну плоскую картонную коробку, сменил плёнку и в палате раздались голоса.

'— Мне нужно, чтобы Туманов из тюрьмы не вышел. Никуда. Ну, если вышел, то не скоро. Но лучше, чтобы не вышел. Ты говорил, что у тебя есть возможность его прикопать.

— Есть. Очень веская. Но стоить это будет хорошо.

— Не важно! — выкрикнул второй. — Мне нужен результат! Ты понял⁈ Мне сказали, что у тебя есть верёвочки, чтобы подёргать за кончики. И задушить этого мерзавца!'

Родионов выключил запись и вопросительно взглянул на меня.

— Это Осетровский. Главред «Советской Астрономии».

— Ну он уже не главред. Почему он вас ненавидит?

— Когда я был доцентом МГУ, то написал разгромный отзыв на его докторскую диссертацию, которую он готовил к защите. Он мне этого не простил. Я встречался с ним позже. Он показал мне, как меня ненавидит. Но почему решил именно сейчас уничтожить?

— В связи с тем, что его диссертацию решили проверить. И вы — очень важный свидетель того, насколько она была слабой.

— Все равно непонятно. Это и так ясно. Любому, кто разбирается в астрономии и астрофизике. Его диссертация — компиляция чужих статей, книг, диссертаций других. У Осетровского ни одной мысли своей там нет. Интересно, зачем Снегирёв это все записывал? Это же и его изобличает? Тут его голос, сговор.

— Видимо, он хотел иметь компромат на своих заказчиков. Чтобы их шантажировать, в случае чего. А свой голос он мог просто вырезать. Переписать на другую плёнку.

— Суд бы не принял такое, как доказательство.

— Но его заказчики могли об этом не знать. Вот ещё одна запись.

Он вновь заменил катушку, и я услышал до боли знакомый голос и поморщился

'— Скажи мне, Снегирь, если Туманова отправят в солнечный Магадан, его можно будет вызвать свидетелем по делу?

— По твоему?

— Да.

— Могут. Привезут с конвоем.

— Тогда можешь сделать так, чтобы он это сделать не мог?

— Могу. Стоить это будет…

— Я заплачу.'

Когда Родионов выключил запись, я проглотил ком в горле, вспомнив, сколько этот человек испортил мне нервов.

— Это Грачев. Бывший ректор МГУ. Он участвовал в махинациях со взятками за защиту диссертаций и липовыми оценками блатным студентам. Я свидетель.

— Понятно.

В следующей записи собеседник Снегирёва орал благим матом, не переставая. Визжал так, словно ему яйца в клещи зажали. И выражался он на блатном сленге, что удивило меня.

'— Ты должен его урыть!!

— Кого? — Снегирёв явно задал вопрос, чтобы имя жертвы осталось на плёнке, а его собеседник не хотел этого.

— Сам знаешь!!! Учителя!!! Этого Учителя!!!

— Туманова?

— Не называй черта. Он явится!!! Он похерил моего сына!!!'

Родионов нажал кнопку и в палате стало так тихо, что поначалу мне даже не хотелось нарушать эту тишину, от которой звенело в голове, отзывалось в висках.

— Это Тимофеев, — наконец, объяснил я. — Устроил в нашей школе контрольную по физике, чтобы только его сын решил все задачи. И его отправили на Олимпиаду. При этом талантливых ребят он хотел отстранить. Не удалось — я помешал. Потом Тимофеев состряпал фальшивое письмо от министра культуры, чтобы я и мои ребята не смогли поехать в ГДР.

— Как вы ещё живы-то остались, — улыбнулся Родионов. — Столько врагов. И все хотят вас уничтожить.

— Ну что поделаешь? Не могу в стороне оставаться, когда творится беспредел.

— Это хорошее свойство характера вашего. Но приносит вам массу проблем. Да, ещё вот это. Послушайте. Странная запись. Ну, вы сами услышите.

Когда зазвучал очередной диалог, я нахмурился. Прислушался, чтобы разобрать слова.

'— Этот человек очень опасен.

— Для кого?

— Для всех. Умный, проницательный, волевой, феноменальная память, очень много знает и умеет.

— Туманов вас вычислил? — Снегирёв вновь назвал моё имя, чего его собеседник совершенно не хотел услышать.'

Повисло глухое молчание. Только шорох проходящей через лентопротяжный механизм ленты. Но через паузу мужчина продолжил:

'— Не надо было произносить его имя. Вдруг нас подслушивают?

— Не волнуйтесь. Никто нас не слышит.

— Он не вычислил. Но уже что-то заподозрил. Его надо убрать. От меня. Как можно дальше.

— Дальше могилы на тюремном кладбище с безымянной табличкой и номером не получится.'

И дальше послышался злорадный смех Снегирёва.

Я какое-то время рылся в памяти, пытаясь понять, что это за человек, с которым разговаривал этот подонок. Голова даже разболелась сильнее. И я откинулся на подушки, вглядываясь в выкрашенную голубоватой эмалевой краской стену палаты. Потом все-таки признался:

— Не знаю, кто это. Не узнаю голос, будто он искажён специально. Или далеко от микрофона.

— Понятно, — с долей досады проронил Родионов. — Но может быть, вам поможет эта информация? Всё записи помечены одной буквой. Эта буквой «Н».

— Может быть, Назаров, новый директор? Он почему-то с самого начала взъелся на меня. Начал откровенно травить. Прежний директор хорошо ко мне относился. Помог с постановкой спектакля. Сделал меня завучем. А этот пришёл и сразу — вы не профессионал, вы не член партии, да я вас уволю. Наверно, уже уволил к чёртовой матери.

— Он не имел права, — отчеканил следователь. — Все обвинения с вас сняты. Вы можете показать ему эту справку. Если он вас реально уволил, немедленно подавайте в суд. На восстановление. Мы его проверим. Вы говорите, он директор школы, где вы работаете?

— Да, он с месяц там. После того, как прежнего директора, Громова, перевели в Москву, прислали из Саратова этого. Нового. Ну и он начал свои порядки наводить. А я ему будто бы мешаю. Но, чтобы заказывать меня убить? Не думаю, что у него есть на это причины.

— Ну что ж, спасибо вам, Олег Николаевич, за помощь следствию. Да! Чуть не забыл. Подполковник Сибирцев передаёт вам привет.

— Подполковник? Когда мы с ним расставались, он был майором.

— Хотя это тайна следствия, но поскольку вы в каждом принимали участие, скажу — Сибирцев смог раскрыть два очень важных дела, за что получил новые погоны. Да вот, — Родионов вытащил из внутреннего кармана пиджака записную книжку, а оттуда две фотографии. Знаете их?

Я бросил взгляд и словно слабый электроразряд пробежал по позвоночнику. И страх, и удивление.

— Это вот Машка Рыжая, которой я руку сломал, когда дрался с ней. Она руководила бандой, которая грабила людей в троллейбусах. А я вмешался. А этот ее Хозяин что ли. Пахан. Он меня похитил, и сказал, чтобы я выплатил сто тысяч Машке, за то, что лишил ее возможности в карты обдуривать лохов.

— Ну, теперь вам долг простили, — он бросил на меня довольный взгляд. — Они оба ликвидированы во время операции. Таких подонков уничтожают при попытке к бегству, — внезапно выражение лица Родионова стало жёстким, глаза потемнели.

— А второе дело? Я так понимаю, это убийство девушек? Поймали маньяка?

— Маньяка? — Родионов удивлённо поднял одну бровь.

— У вас называется — серийный убийца.

— Да, поймали. Смотрите.

На второй фотографии я совершенно предсказуемо обнаружил физиономию Звонарёва, шея стала пульсировать фантомной болью, хотя кроме небольшого шрама, уже ничего не напоминало мне о том, как этот подонок напал на меня, ранил так, что я оказался в реанимации.

— Его судить будут?

— Нет. Отправили в психушку.

— Отец его постарался. А если эта тварь оттуда сбежит?

— Не сбежит. Это специализированная, хорошо охраняемая лечебница. И довольно комфортная. Пригляд за этим парнем очень строгий. Ну что обрадовал я вас?

— Не то слово. Поверить не могу. Боюсь, глаза закрою. Открою, а я опять в каменном мешке. И вокруг одни враги.

— Ничего, — привыкнете. — Да, если будете на нас подавать в суд. Выплатим вам компенсацию без проблем. За физический, моральный ущерб…

— Да не буду я в суд подавать. На фиг мне это сдалось. Я вам благодарен, что разобрались. По гроб жизни обязан.

Когда Родионов ушёл, забрав чемоданчик с записями, я ещё долго лежал, не шевелясь на кровати. Вперив взгляд в потолок. Мысленно переваривая то. Что мне рассказал следователь.

Меня ещё неделю продержали в больнице, перевели в общую палату, двухместную, где кроме меня никого не было. Кормили, что называется, на убой. Бинты с головы сняли, и когда я смог увидеть свою башку, обнаружил, что короткий волос лезет совершенно белого цвета. Представил, что стану совсем седым. Хотя, может быть, цвет восстановится. Щетина лезла тоже седой. Эти несколько недель отняли у меня, наверно, пару лет жизни, здоровье. Черт возьми, никому не пожелаю оказаться на моём месте.

Наконец, меня отпустили. Хотя ощущал я себя довольно слабо, иногда кружилась голова, но врач, который проводил лечение, объяснил, что я смогу восстановиться.

Отправился домой. Меня даже подвезли на санитарной машине, так что только, когда я оказался у своего подъезда, заметил, как изменилось всё вокруг. На деревьях уже начали вылазить робкие ярко-зелёные блестящие листочки, на вербах проклюнулись мохнатые голубоватые почки, похожие на птенчиков. Разносились трели птиц, я не знал их названия, но пели они так чудесно, что брало за душу. В луже, в которой отражалось расплавленным золотом яркое весеннее солнце, возились воробьи. Коричнево-белый голубь пил воду. И я вдохнул, наконец, свежего, с привкусом арбузного мёда воздуха. И внутри что-то дрогнуло. Представил, что сейчас попаду в совершенно пустую квартиру, где ещё лежат вещи моей умершей жены. Что мне с ними делать? Выбрасывать жалко. Попробую отдать соседке.

В лифте сильно воняло мочой, и я передёрнулся, вспомнив дырки в полу в сортире СИЗО. Но тут же выкинул все из головы. И шагнул к своей двери. Вытащил ключи, вставил в замок.

Что за чёрт⁈ Он застрял, и не проворачивался. Я вытащил его, посмотрел на свет, проверил бородку. Нет, это именно тот ключ, что дала мне соседка. Может, за время моего отсутствия замок заржавел? Ещё раз вставил, потряс. Ничего не выходило. Может быть, я промахнулся этажом? И лифт утащил меня ниже или выше? Я отошёл на шаг, взглянул на номер. Нет, все правильно. Квартира 93. Или я случайно попал не в дом 8а, а в дом 8? Я вышел к лифту, осмотрелся. Нет, это мой этаж, я изучил его досконально. Форточка опять открыта, кто-то курил, очень крепкий дешёвый табак. В воздухе ещё висело кисловатое, отдающее мокрой землёй зловоние.

Вернулся к двери и вдруг услышал, что из квартиры слышен шум, чьи-то голоса, разобрал высокий женский и низкий мужской. Странно. Может быть, Людка прописала кого-то без моего ведома? Хотя ведь я мог не знать, что делала моя личность до моего попадания в это тело. Но с какой стати они сменили замки?

И я вдавил кнопку звонка. Долго держал, прислушиваясь, как громкая звонкая трель разносится по квартире. Наконец послышался лязг, дверь распахнулась. И на пороге я узрел совершенно незнакомого мне мужика в растянутых на коленях трениках, майке-алкоголичке. Вытянутое с выпирающими скулами лицо, редкие тёмные волосы. Он мрачно взглянул на меня из-под выступающих надбровных дуг, и буркнул:

— Ты чего трезвонишь, зэк?

— Какой я тебе зэк⁈ — изумился я. — Ты что в моей квартире делаешь⁈

— В твоей квартире⁈ Пошёл ты на…

Он попытался закрыть дверь, но я сунул ногу, со всей силы рванул от себя, распахнул и прошёл внутрь, оттолкнув растерявшегося мужика.

Автору будет приятно, если вы оставите отзыв, лайк, награду. Это очень мотивирует писать дальше.