На следующий день нас разбудил невероятно громкий сигнал к подъёму, который болезненно рвал барабанные перепонки, а я только задремал.

— Давай, вставай! — я услышал голос Василия, затем последовал сильный шлепок по моему животу.

И я слез вниз, зевая и потягиваясь.

— Как спала, принцесса на горошине? — ухмыльнулся мужик, который грохнул тёщу. Я уже знал, что его зовут Макар. Кличка это или имя я не знал. Меня, как обычно стали звать «Туманом».

— Отвратительно, — честно признался я.

— Ничего, — протянул Макар. — Привыкнешь. Когда здесь обустроишься, попросишь ещё матрас помягче.

Загремели ключи в замке, и все встали носом к стене. Так что я не видел, кто вошёл. Но судя по топоту ног — конвоиры.

— Подходи по одному! — раздался гулкий бас.

Начал называть фамилии, затем приказывал: «Спиной, руки за спину!» и защёлкивал наручники. Когда вызвали меня, я подошёл и на запястьях у меня защёлкнулись «браслеты». Жалел, что не смог увидеть, какая у кого фамилия.

Мы вышли в коридор, где за нашими спинами стояли охранники, спереди тоже. В общей сложности я насчитал человек двадцать. Для чего нас выстроили, я не помнил, но потом прокрутил назад события прошлого дня и понял, что сейчас будет опять медосмотр и поёжился. Опять раздеваться?

К охранникам быстро прошёл невысокий худощавый мужчина в белом халате, наброшенным на свитер и шерстяные тёмные брюки.

Врач начал подходить к каждому из шеренги и задавать один вопрос: «Жалобы есть?». Когда он подошёл ко мне, то остановился почему-то дольше. Смерил меня взглядом, в котором сквозила жалость. И задал тот же вопрос:

— Жалобы? Самочувствие?

— Жалоб нет. Самочувствие отличное, — чётко отрапортовал я, хотя ощущал себя ужасно.

— А почему такой бледный? — вдруг спросил врач.

— Спал плохо. Матрас жёсткий. Голова разболелась.

— А это не жалобы? — спросил он с мягким укором, что удивило меня, такое сочувствие я видел здесь впервые.

— Мне ваш аспирин все равно не помогает, — объяснил я.

Врач лишь покачал головой, обернулся к одному из конвоиров:

— Этого в мой кабинет.

Мужчина прошёл дальше по ряду, выслушивая жалобы, или скорее нытье. А я мучительно пытался вспомнить, почему мне так знакомо это лицо. Будто бы я видел его раньше, этого мужчину, но в каком-то ином виде, что ли.

Кроме троих, которых врач выбрал, всех остальных загнали в камеру. И конвоиры повели меня куда-то в глубь левого крыла. Над нами грохотали сапоги охранников, которые обходили территорию на втором уровне.

За дверью медицинского кабинета оказалась толстая решётка, выкрашенная облупившейся белой краской, она намертво перекрывала вход, в ней дверь, которую конвоир открыл ключом из связки, чтобы первым прошёл врач. А перед тем, как пропустить меня внутрь, конвоир снял с меня наручники. И я, потирая натёртые узкими металлическими кольцами запястья, присел на стул.

Сам кабинет отличался, конечно, от обычного в поликлинике — ножки стола прочно привинчены к полу, устланному линолеумом, а не деревянными досками, как в камерах. Металлический стеллаж, выкрашенный белой краской, на полках которого стояли папки, коробки с приборами, лекарствами, сверху закрывали жалюзи из тонкой металлической сетки с навесным замком. Окно, естественно закрыто такой же толстой решёткой, но оно пропускало гораздо больше света, чем в нашей «хате». Мартовские лучи солнца игриво вторгались в это царство несвободы, заставляли танцевать пылинки. Создавали какую-то совсем иную, более приятную атмосферу. Но действовало на меня это все равно угнетающе. Здесь, я ощущал себя ещё более потерянным, униженным, оторванным от своей прежней жизни.

Врач присел за стол напротив меня, выдвинул со скрипом ящик стола и выставил передо мной до боли знакомую баночку из белого пластика с надписью: «Extra Strength Excedrin».

— Не жалко вам зэку такую ценность предлагать? — поинтересовался я с усмешкой. — Из 4-го ведь управления, — взял баночку, повертел в руках и переставил на другую сторону стола.

Он не ответил, лишь вытащил таблетку и налил мне воды из графина в гранёный стакан. Вздохнув, представился:

— Я — отец Юры Зимина, Егор Трофимович Зимин. Запейте, Олег Николаевич.

Я усмехнулся, заглотил таблетку, запил водой. А Зимин в это время как-то очень печально обронил:

— Не знаю, что делать с Юркой. Просит меня, чтобы я узнал, куда вас доставили. Говорит, устрою ему побег. Места себе не находит. Спать стал плохо.

Я едва не поперхнулся водой, с раздражением поставил пустой стакан и посмотрел на печальное лицо врача.

— Ну что за глупости⁈ Выпорите его! Юрке надо готовиться к Олимпиаде. У него впереди блестящая карьера учёного. Он очень талантливый! Ему надо забыть обо мне раз и навсегда!

— Вы — учитель, Олег Николаевич. А не понимаете детской психологии. Они же обожают вас, боготворят. Как они могут забыть вас? Как же так получилось, Олег Николаевич? Вы убили жену. Я понимаю, наверно, были причины. Но ведь лучше стоило развестись.

— Егор Трофимович, я жену не убивал! — горячо вырвалось у меня. — Ее зарезали, когда я находился за тысячи километров отсюда, в ГДР. И когда вернулся, меня вызвали на опознание и арестовали. Следователь сказал, что я якобы организовал это убийство. Но я не делал этого. Поверьте.

— А кто у вас следователь? — нахмурился Зимин.

— Снегирёв. Сказал, что меня обвиняют по статье «умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах», и там чего только нет. И корыстный мотив, и жена была беременна, и унижала она меня. Да, все это правда. Жена и зарабатывала больше, и унижала. Но я ничего не организовывал. И я даже не знаю, кто ее зарезал. Хотя догадываюсь.

— Майор Снегирёв на хорошем счету у начальства, — задумчиво обронил врач. — Грамоты, награды. 70 процентов раскрываемости. Правда, почему-то до сих пор только майор. Были какие-то слухи, мол, что-то мутное в делах следователя наблюдается. Но потом все затихло. А какие улики есть против вас?

— Не знаю, Снегирёв ничего об этом не сказал. Только мотив! Чёрт его подери! Видимо, это слова только того мерзавца, который зарезал Люду. Теперь майор требует моего чистосердечного признания. Но делать его не собираюсь! Мотив был, я не отрицаю, но это не значит, что я просил кого-то жену убить!

— Не горячитесь, Олег Николаевич, может быть, следователь разберётся. Все-таки, доказать соучастие очень трудно.

— Судя по тому, как он напористо убеждал меня сделать признание, ничего у него нет.

— Это странно. Очень странно. Скажите, могу я вам как-то помочь? Передать что-то на волю?

— Нет. Некому. Жена погибла, мать умерла. А отцу лучше не узнавать, что сын в тюрьме.

— Понятно. А что ребятам вашим передать?

— Ни-чего-го! — разозлился я. — Егор Трофимович, ну скажите им, что я уже умер, или меня увезли куда-то в Магадан. Пусть привыкают к тому, что меня больше нет!

— Не понимаю, — Зимин покатал желваки, потом бросил на меня взгляд с досадой. — Почему вы так пессимистично настроены? Улик против вас нет. Только слова убийцы? На суде этого будет мало.

— Я думаю, до суда Снегирёв мне не даст дожить, — объяснил я. — Есть у меня предчувствие, что делает он все это по чьему-то заказу. Закопать меня.

— Вот как. Ясно, — протянул врач. — Я понимаю, о чем вы. Но, уверяю вас, я сделаю все, чтобы вы остались живы. Обращайтесь в любое время. Как вас здесь кормят? — вдруг спросил он.

— Отвратительно, — усмехнулся я. — Нет, я знал, что есть такое понятие — «тюремная баланда», но здесь это просто нечто. Хорошо, что хлеба дают прямо горы, иначе тут с голода можно помереть.

— Да, я понимаю, — как-то совсем печально, с горечью, произнёс Зимин. — Воруют. Тащут все, что не попадя. Даже сделали маленький свинарник тут, откармливают поросят. Вроде как из остатков еды, мол, заключённые не доедают. А на самом деле… — он махнул рукой. — Конечно, арестованным свинины не положено. Выращивают на продажу, потом деньги делят. Но я постараюсь проследить, чтобы вас кормили получше.

— Спасибо, Егор Трофимович.

— Какие-то у вас просьбы есть? Может быть, книги вам получить в библиотеке? Она тут очень скудная. Тоже тащут. Но все-таки.

— Не знаю даже. Может быть, Дюма почитал. Маяковского, Чехова, Конан Дойля. Хотя вряд здесь найдётся.

— Все, что вы перечислили есть. Но в спецхране. Это очень ценные книги, выдают только персоналу, под расписку. Но я надеюсь, что смогу их достать.

Зимин подал мне руку, которую я крепко пожал, нажал кнопку под столом. Распахнулась дверь и загремели ключи в замке в решётке.

Когда вернулся в камеру, голова уже совсем прошла, и я присел за стол, в ожидании завтрака. Ждать почему-то пришлось долго. Но когда открылась дверь и вкатили металлическую каталку с кастрюлями, я с удивлением ощутил совсем иной запах, даже какой-то аромат, от которого свело желудок. Выложили вполне съедобные макароны с кусочками мяса, политые соусом. И чай стал выглядеть вполне нормально, и на вкус стал гораздо приятнее.

— О, сегодня у нас пир! — заорал мужик, который по пьянке убил соседа.

Его почему-то звали «быком», хотя внешне он не казался массивным. Но потом я узнал, что так называют тех, кто помогает по хозяйству. На самом деле его звали Константином, но коротко звали «Костян».

— Ух, и картошечки сделали, — Василий уселся перед кастрюлей и потёр от удовольствия руки.

Я наложил себе пюре, мяса, и когда начал есть, вдруг стал ощущать, что душа, как будто, начинает оттаивать.

После завтра нас вывели на прогулку во внутренний двор, сверху закрытый сеткой. А вокруг стояли охранники, наблюдая за нами.

Здесь я увидел турник, шведскую стенку. И решил не просто, как медведи в клетке ходить по кругу, а позаниматься. Подошёл к конвоиру, высокому парню, который лениво наблюдал за нами, курил папиросу.

— Разрешите обратиться? — выпалил я.

Парень с удивлением посмотрел на меня, но пробормотал, чуть заикаясь:

— Р-разрешаю.

— Можно мне позаниматься на снарядах?

— Занимайся, — пожал он плечами.

И я, скинув куртку, остался в одном свитере, вначале размялся, сделал с десяток приседаний, отжиманий. Потом залез на турник и, вспомнив армию, сделал несколько сальто-мортале. Чем явно привлёк внимание остальных зэков. Потом перебрался на шведскую стенку. Сделал там несколько упражнений.

— Крутой мужик ты, — одобрительно проронил Василий, который наблюдал за моими потугами. — Спортсмен. Тут ещё и зал есть спортивный, с настоящими тренажёрами. Может тебе разрешат там позаниматься.

— А бассейна нет, случайно? — отряхнув руки, я подошёл к «смотрящему».

— Нет, чего нет — того нет, — он развёл руками. — Хотя баня имеется, — он хохотнул. — Нас туда завтра поведут, наверно.

И тут нахлынули воспоминания, как мы с Мариной занимались любовью в сауне ресторана «Архангельское», плавали в бассейне, а потом она сушила волосы советским феном, надев на свои роскошные кудри розовую клеёнчатую шапочку. Сердце заныло, защипало глаза. И настроение опять упало.

Но когда вернулся в камеру, вдруг обнаружил под подушкой толстую книжку, с обложкой, обёрнутой газетой. В нетерпении схватив, раскрыл и с радостью прочёл:

«Д’Артаньян сначала принял эти шпаги за фехтовальные рапиры, полагая, что острие защищено. Но вскоре, по некоторым царапинам на лицах участников игры, понял, что клинки были самым тщательным образом отточены и заострены. При каждой новой царапине не только зрители, но и сами пострадавшие разражались бурным хохотом».

— Эй! Туман, чего задумался? Тебя вызывают.

Я отвлёкся от чтения и обнаружил в дверях двух дюжих охранников, один из которых, широкоплечий высокий бугай с такой злостью смотрел на меня, что я мгновенно захлопнул книгу, сунул ее под матрас и спрыгнул с верхней полки.

Выставив вперёд нижнюю челюсть, что делало конвоира похожим на неандертальца, он даже не стал дожидаться, когда я повернусь к нему спиной, сам бесцеремонно схватил меня за плечи, крутанул и мгновенно скрепил «браслетами» мне руки за спиной. Потом развернул и больно поддал под задницу кованным ботинком, так что я едва не сверзился носом об пол.

— Пошёл! — услышал я его возглас, и громкий довольный хохот.

Они повели теперь меня в противоположное крыло, там мы поднялись по ступеням широкой металлической лестниц, оказались в широком ярко освещённом неоновыми лампами коридоре, куда выходило несколько дверей. Около одной мы остановились.

Амбал с тем же мрачным выражением лица, громко постучал кулаком. Открыл и отрапортовал:

— Задержанный Туманов доставлен!

В кабинете, довольно тесном помещении поперёк располагались два обычных канцелярских стола, составленные вместе. У зарешеченного окна, сложив руки на груди, стоял Снегирёв. Когда меня втолкнули внутрь, лишь почти незаметно кивнул вправо. И второй конвоир с силой усадил меня перед столом. Второй стол пустовал. И я с нетерпением стал ожидать увидеть того отморозка, кто убил мою жену. Даже внутри что-то похолодело, сжалось.

— Задержанный Кравцов доставлен!

И в кабинете провели мужичка, в котором я совершенно точно узнал того самого мерзавца, с которым сцепился на почте, когда он стал избивать несчастного парня, что хотел пролезть без очереди.

Конвоиры вышли, дверь захлопнулась. И Снегирёв объявил:

— Между вами, Кравцов, и вами, Туманов, проводится очная ставка. Вам разъясняется, что за дачу ложных показаний или отказа от показаний предусмотрена уголовная ответственность. Так, представьтесь, Кравцов.

Мужичок, зло ослабился и произнёс, буравя меня маленькими глазками:

— Кравцов Ефим Лукич, 1924 года рождения, родился в городе Глушковске, где и проживаю.

— Туманов Олег Николаевич, 1945 года рождения, родился в городе Глушковске, где и проживаю.

Снегирёв отклеился от окна, подошёл к месту соединения столов и отчеканил:

— Поскольку в протоколах допросов зафиксированы противоречия в показаниях обоих участников дела, а противоречия носят существенный, а не формальный характер, между вами проводится очная ставка. Предупреждаю, что вопросы задавать только мне, никаких вопросов друг другу. Первый вопрос: «Кравцов, знаете ли вы этого человека, который сидит перед вами?»

— А то. Канешна знаю. Этот тот самый мужик, что предложил мне укокошить его жену.

Я сжал зубы, так что они хрустнули, прикрыл глаза. Постарался взять себя в руки, успокоить сердце, которое уже колотилось в горле.

— А вы, Туманов? Знаете этого человека?

— Знаю, конечно, — ответил я, как можно спокойней. — Этот мужик, с которым мы подрались на почте, когда он напал на парня. Мужику этому дали 15 суток. Он потом опять встретил меня на почте, когда я забирал авторские номера журнала по астрофизике, там была напечатана моя статья…

— Короче, Туманов… — перебил меня Снегирёв с явным недовольством. — То, что вы забирали какие-то журналы следствию не интересно.

— Короче так. Этот мужик подошёл ко мне и стал угрожать, что отомстит за то, что сел на 15 суток и его обрили, зарежет мою жену и меня. Показывал мне здоровенный нож.

— Ну что ты врёшь, фраер! — заорал Кравцов, но как-то очень фальшиво и высоко. — ничем я тебе не угрожал. Ты сам подошёл ко мне…

— Помолчите, Кравцов, — оборвал его следак. — Расскажите следствию, как было дело.

— Ну вот пришёл, значица, я на почту. А тут этот фраер, подбегает ко мне и так шёпотом говорит: хошь три куска получить. Так вот укокошь мою жену, надоела она мне. Мужиков водит, издевается.

— Так и было, Туманов? — Снегирёв повернул ко мне лицо, на котором проглядывала зловещая улыбка.

— Я уже сказал, как было. Этот мудак…

— Сам ты мудак! — заорал мужик.

— Называйте вашего подельника по фамилии, — предупредил Снегирёв.

— Какой он мне подельник? — скривился я. — Клоун, которого подговорили обвинять меня в соучастии. Никто на суде не поверит в его слова.

— Это не в вашей компетенции, Туманов, делать вывод, во что поверит суд, — ледяным тоном отчеканил Снегирёв.

— Могу я своему этому подельнику вопрос задать, гражданин следователь?

Снегирёв как-то странно поводил глазами, сжал губы, видно, обдумывал, стоит ли мне разрешать задать вопрос, если он будет провокационным.

— Хорошо. Задавайте, — наконец ответил следователь, но явно без особого желания.

— Скажи, Кравцов, ты знаешь, что теперь, когда ты стал соучастником умышленного убийства, совершенного группой лиц, то получишь больше? Вместо восьми лет можешь и вышку схлопотать?

— Чего? — мужик подскочил на месте, побагровел и бросил на Снегирёва озлобленный взгляд. — Ты же говорил, следак…

— Заткнись, Кравцов! — резко оборвал его Снегирёв, и обратился ко мне: — Гражданин Туманов, не вводите следствие в заблуждение, говорите только о своей роли в этом преступлении.

— А я не ввожу, — быстро выпалил я. — Знаете, что я думаю? Этот отморозок решил убить мою жену и подставить меня. Зарезал. Жестоко. Но потом узнал, что свалить на меня не сможет, поскольку я в ГДР. И решил придумать это соучастие, что я организатор. И, может быть, придумал не сам…

Снегирёв с силой трахнул кулаком по столу:

— Заткнись, Туманов!

Я замолчал и бросил взгляд на Кравцова, на которого жалко было смотреть, настолько он выглядел растерянным, даже перепуганным. Кровь отлила от его плохо выбритой морды. И весь он как-то сморщился, как будто из него, как из шарика, выпустили воздух.

Следак выпрямился, и я слышал, как у него вырывается сквозь зубы воздух со свистом. Подошёл к двери, громко постучал и когда явился конвоир, приказал:

— Увести Кравцова.

Мужичка, дрожащего всем телом, подняли под грудки, потащили в коридор. И там за стеной раздались его пронзительные крики. И глухие удары дубинкой.

Когда мы остались одни, Снегирёв подошёл ближе ко мне, приблизил физиономию к моей и прошипел:

— Ты доиграешься, Туманов! Обвинять следствие в подтасовке фактов — это сама по себе статья. А тебе и так грозит «вышка». Или ты признаешь в том, что был организатором…

— Или что? — совершенно без страха я пристально взглянул на него, как глядят в глаза волку, хищнику, принимая вызов.

Снегирёв выпрямился и позвал второго конвоира.

— Туманова отвести в его камеру и перевести в камеру двести два.

Конвоир замер, как вкопанный, отвисла челюсть, глаза широко раскрылись, быстро-быстро заморгал. Но потом взял себя в руки. Сделал шаг ко мне, нацепив наручники, вывел в коридор. Довёл до моей «хаты» и сдавленным, сиплым голосом произнёс, спотыкаясь на каждом слове:

— Собирай, Туманов, вещи.

Вошёл вместе со мной внутрь, снял наручники и понаблюдал, как я скатываю матрас вместе с подушкой и простыней. Не знал, куда девать книжку, понимая, что там, куда меня сейчас отведут, будет не до чтения.

— Василий, меня в другую камеру переводят. Пожалуйста, отдай эту книжку врачу, Зимину Егору Трофимовича. Я… не смогу.

Мужик, кажется, все понял. Несколько раз с шумом выдохнул через ноздри воздух, совершенно неожиданно для меня перекрестился, и выдавил из себя:

— Я понял, Туман. Ну… Отдам.

Мы вновь вышли в коридор, но я уже тащил под мышкой скатку, все остальное — миску, кружку, зубную щётку забирать не стал.

Конвоир довёл меня до лестницы, и мы поднялись на второй уровень, провёл по прогибающимся под тяжестью металлическим щитам в дальний угол.

И замер у двери, будто не решаясь открыть ее, потому что там с потолка свисало гнездо злых огромных ос, в пруду плавали крокодилы, а по стенам висели анаконды. Потом все-таки открыл оконце и бросил туда:

— Принимайте новенького.

Аккуратно вставил ключ в скважину, несколько раз осторожно повернул, чуть приоткрыв дверь, впихнул меня в щель и тут же захлопнул.

Я огляделся. Камера эта оказалась раза в два меньше той «хаты», в которой я провёл первые дни. Тут висело густое амбре из запахов давно немытых человеческих тел, застарелого пота и мочи, табачного перегара. Двухъярусные железные нары вдоль стен делали это место, смахивающим на тесную теплушку, где остался лишь узкий проход шириной в метра полтора.

Около нар стояло четверо бугаев. С меня ростом, но шире раза в два. Хотя, я бы не сказал, что они выглядели мускулистыми, скорее жирными. Все бритые, с толстыми короткими шеями, в майках и тельняшках. На груди, на руках — масса наколок. В современное время делать тату с криминальной тематикой стало модно и люди бездумно копировали наколки зэков, даже опущенных, петухов. А в этой среде каждый рисунок нёс определённый смысл. А у этих амбалов судя по «куполам» ходок на зону было немерено.

И взгляд мясников-садистов, жаждущих развлечься с новым «мясом», пустить кровь. Размазать по стенке жертву. «Прописывали» здесь явно жёстко, если выживешь, останешься беззубым безногим инвалидом на всю оставшуюся жизнь.

Но я не стал говорить: «привет, здорово», просто задал стандартный вопрос:

— Куда скатку положить?

— А вон туда клади, — произнёс лениво бычара в тельняшке с отрезанными рукавами, шея у него уходила куда-то сразу в череп, без намёка на уши. — Около параши. Там твоё место будет.

Смачно сплюнул, а вся команда амбалов зашлась в весёлом гоготе.

— Нет, — сказал я спокойно. — Мне это не нравится.

Я быстро шагнул к одной из шконок и стал раскладывать свой матрас наверху.

— Багор, он оборзел? — раздался удивлённый возглас прямо за моей спиной.

Я резко обернулся, нырнул вниз и ушёл от смачного удара, врезал ребром ладони под дых мужику. И тут же выскочил из-за его согнувшегося тела, запрыгнул на второй уровень. Перебежал поверх и упал сверху на другого шкафа, с силой сдавив ему толстую массивную шею мёртвым захватом. Он захрипел, но попытался перекинуть меня через себя. Но я тут же отпустил его, и с силой, на какую был способен, врезал ребром ладони по шее. Мужик охнул, схватил за горло, осел вниз, откинулся назад на нижний уровень нар.

Я понимал, что справиться с четырьмя здоровенными бугаями не смогу, все равно они задавят меня массой. Но просто так сдаваться не собирался.

Они тут встрепенулись, и ринулись к своим нарам, вытащили не биты, как потом будут использовать бандюки, а просто деревянные палки. И кучей набросились на меня. Но я тут же в прыжке опять оказался на верхнем ярусе, перепрыгнув через них, оказался за их спинами. Спрыгнул вниз. Один из амбалов резко обернулся и со всей дури шмякнул деревянной палкой. Трах! Я успел отклониться, удар пришёлся на стойку. Схватил палку и с силой, рванул чуть вперёд и вверх. И вырвал из рук. И тут же приложил крепыша по его голой черепушке. Он взревел, как раненный бык, схватился за башку.

Но радоваться было некогда. Слева со свистом разрезая воздух мелькнула палка. И тут я использовал корпус согнувшегося амбала как щит, а затем резко ушёл перекатом. Палка с треском врезалась в плечо своему же подельнику.

— Ах ты сука! — взревел второй, пытаясь перехватить оружие поудобнее.

Они двинулись на меня. Но я прекрасно знал одно — в таком узком пространстве надо действовать очень быстро, в бешеном ритме, не раздумывая бить точно и сильно. Я запрыгнул опять наверх. И тут один из амбалов развернулся слишком широко и за эти мгновения я вмазал ему носком ботинка в переносицу. Хряпнул разбитый хрящ. Бычара взвыл как-то совсем не по-мужски, тоненько, жалобно, выронив своё оружие, прижал ладони к морде, из-под пальцев побежали струйки багровой крови, заливая майку.

Остальные трое решили взять меня в клещи, встали с трех сторон нар, размахнулись палками, чтобы врезать мне по ногам. Но я мгновенно перепрыгнул на верхний ярус рядом стоящих нар, спрыгнул в проход. Они развернулись, пытаясь перестроиться, двое встали друг за другом. А я, схватившись руками за край стойки нар, качнулся как маятник и со всего размаха вмазал в грудь первого бандюка, который пытался достать меня. Тот не удержался, повалился назад, сбивая с ног второго амбала.

Я спрыгнул вниз. Подхватив оброненную палку, встал ожидая атаки. Оставшийся бандюк в тельняшке не стал нападать. Лишь как-то странно ухмыльнулся. И вдруг исчез из поля видимости. Я лишь, как в замедленной съёмки краем глаза узрел, что он нырнул на нижние нары. И тут страшный удар палкой обрушился на мои ребра, перехватило дыхание, и я едва успел уклониться от смачного джеба в челюсть. Кулак лишь разбил бровь. Еле сдерживаясь от боли, я нырнул под нижние нары, ужом прополз там и выскочил около двери. Кровь из разбитой брови заливала глаза. В голове стало мутиться.

Ворочаясь на полу, двое бычар все-таки сумели встать, схватив палки, начали надвигаться на меня, злобно вращая шарами. А я, тяжело дыша, мучительно соображал, что делать. Сил сопротивляться уже не осталось. Несмотря на то, что теперь их осталось только трое.

Автору будет приятно, если вы оставите отзыв, лайк, награду. Это очень мотивирует писать дальше.