Март 1978, Следственный изолятор, Глушковск

После того, как меня засунули в милицейский «бобик», приехали мы опять в то же самое отделение милиции, где я подавал заявление о пропаже жены. Но вначале меня отвели в комнату, где перед стеной, которую занимал ростомер с линиями и отметками с цифрами, стоял фотоаппарат на треноге, рядом фотограф. Меня сфотографировали в анфас и профиль. А в следующей комнате сняли отпечатки.

— Не напрягайте пальцы, — приговаривал худощавый, вихрастый парень в белом на удивлении чистом халате, обмакивая мой палец в чёрную краску и перенося на бумагу.

— Я не напрягаю, — бросил я.

Но парень явно говорил это всем и не слышал, что я ответил. После всех этих процедур, я оказался в небольшой комнате, которую занимал лишь стол, привинченный к полу, и два стула. На одном сидел грузный мужчина в белом халате, на другой усадили меня.

— Как себя чувствуете? — с какой-то равнодушной жалостью поинтересовался он, то ли сожалея об ещё одной душе, которую отправят в ад, то ли жалея, что вообще связался с обследованием зэков.

— Отвратительно, — ответил я.

— Да? Почему? Что-то болит?

Он задёрнул рукав моей водолазки, прикрепил манжету и начал качать грушу. Проследил за цифрами на циферблате манометра и вынес вердикт:

— У вас прекрасно здоровье, все в норме.

Я думал, что меня поселят в одной из камер, чьи двери виднелись в коридоре. Но конвоиры повели меня дальше, до двери, которая спускалась в подвал. Там оказалось ещё восемь камер, в одну из них меня и определили. Узкое помещение, где помещалась лишь металлическая лавка, обшитая деревянными досками, покрашенная коричневой краской. Такой же краской покрыт пол и стены, по которым бежали струйки воды. Маленький рукомойник в углу. И столик, также привинченный к полу. В потолке маленькая лампа. Даже для окна здесь, под землёй, места не нашлось. И когда толстая металлическая дверь с маленьким оконцем, через которое подавали еду, захлопнулась за мной, меня охватил такой ужас, что я опустился без сил на жёсткую лавку, замер в оцепенении, будто парализованный. Душа исходила в безмолвном крике, билась в судорогах, но я просто сидел и молчал.

Весь следующий день я провёл в этом жутком каменном мешке, меня вывели в сортир — помещение, пропахшее застарелым запахом мочи, где вместо унитазов и писсуаров — лишь три дырки в полу. Такие жуткие нужники я видел только в своём раннем детстве. Плюс раковины, покрытые таким слоем ржавчины, что стали уже темно-оранжевыми. Подходить к ним было страшно, не то, что мыться. Естественно, никаких зеркал здесь не полагалось. Так что я лишь попытался вымыть лицо, но дождаться, когда стечёт грязно-коричневая вода, не смог.

Только на следующий день меня вызвали на допрос. После завтрака загремели ключи, со скрипом отворилась дверь и вместе с двумя конвоирами меня доставили в кабинет следователя. Перед дверью, с бумажкой, с заглавными буквами: «Не беспокоить! Идёт допрос!», я представил себе огромную, почти пустую комнату, где у дальней стены в полутьме стоит большой стол, с лампой, которая должна слепить в глаза арестанту, сидящему посредине на стуле.

Но на самом деле там оказался массивный письменный стол, шкаф со стеклянными дверцами, за которыми проглядывали толстые картонные папки. Все стены завешаны инструкциями, фотороботами со страшными рожами. В паре метров от стола стул. Куда меня усадили. Перед шкафом стоял небольшой столик, за которым сидел сержант, перед ним стояла большая электрическая пишущая машинка, покрашенная светло-зелёной краской.

За столом восседал мужчина, на вид сорок-сорок пять, широкоплечий, подтянутый, чисто выбритый, с правильными чертами лица, с волевым подбородком с ямочкой, аккуратная стрижка темных волос, в которых уже пробивалась седина. В отлично выглаженной форменной рубашке защитного цвета, с галстуком. Просто идеальный образ честного и добросовестного служаки. На погонах — одна звёздочка майора. Он поднял на меня ничего не выражающий взгляд — этот человек умел прятать свои эмоции.

— Я — следователь прокуратуры, Снегирёв Даниил Платонович. Веду ваше дело, которое возбуждено по статье 102. «Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах», пункты «а», «г», «ж». Первый вопрос: вам понятно обвинение, гражданин Туманов? — задал он спокойно вопрос.

Пишущая машинка зашлась в пулемётной очереди, которую издавал сержант, бегая пальцами по клавишам. Когда воцарилось молчание, я резко возразил:

— Нет. Не понятно. Я жену не убивал. И не заказывал ее убийство. Устройте мне очную ставку с тем мудаком, который прирезал мою жену.

— Откуда вы знаете, что ее прирезали? — быстро вбросил он следующий вопрос.

— У Люды на шее огромный разрез, вся грудь исколота. Ее убивали очень жестоко.

— Да, верно. Очную ставку мы вам обязательно устроим. Но вы должны понимать, против вас очень серьёзные улики.

— Улики? С чего это вдруг?

— У вас был очень серьёзный мотив расправиться с женой.

Он взял со стола толстую папку, раскрыл, и начал перечислять:

— Первое. Вы ненавидели жену. Она изменяла вам. Водила мужчин домой, не считаясь с вами. Вы ссорились. Вот, тут несколько заявлений от ваших соседей. Один раз вы так избили ее, что пришлось вызывать милицию…

— Я ее пальцем никогда не трогал. Она один раз имитировала избиение. Сосед-скандалист снизу это увидел.

— Ну вот, вы видите. Она издевалась над вами. Какой мужчина это выдержит? Пункт «а». Материальный, корыстный мотив. Ваша жена зарабатывала гораздо больше вас, простого учителя. У неё были большие накопления на сберкнижках на предъявителя. У вас — только квартира, которую бы пришлось разменивать. И старый мотоцикл.

Про «Астон Мартин» и мотоцикл BMW он ничего не сказал, и это порадовало меня. Вновь повисла тишина и я обдумывал ответ. Всё, что говорил майор было чистой правдой. Действительно смерть жены стала для меня избавлением от мучительной проблемы.

— Есть ещё и пункт «ж», — как-то странно растянув губы в ухмылке, проронил Снегирёв. — Знаете, что это такое?

Я промолчал, естественно, Уголовный кодекс я не читал.

— Пункт «ж» означает, что это было убийство женщины, которая была беременна. И вы знали об этом.

— Я ничего об этом не знал, — по слогам произнёс я.

Действительно, Людка могла быть беременной от своих любовников, но делала аборты, опять же не ставив меня в известность.

— Знали, знали, — коротко хохотнул следователь. — Вот у меня заявление от кхм… друга вашей жены, Бориса Семёновича Кострова. Он написал, что ваша жена была беременна от него, а вы, узнав, об этом грозились убить его и вашу жену.

Я вспомнил это имя, ведь у меня феноменальная память. Этот тот самый лысый товаровед ГУМа, с которым я застал Людку, когда ездил за спортивным костюмом домой. Но видел я его тогда в первый и последний раз.

— Откровенное вранье, — бросил я. — Организуйте с ним очную ставку. Пусть он мне в глаза эту чушь скажет.

— Ладно. Это ведь мог быть и ваш ребёнок, гражданин Туманов. И он бы сильно вам мешал. При разводе вам пришлось бы платить алименты. А для вас, простого учителя, это стало бы чистым разорением.

— От меня-то вы что хотите? — я устал слушать всю эту белиберду, которую нёс следак.

Снегирёв помолчал, взял карандаш и стал вертеть его вверх-вниз, постукивая концом о столешницу, что начало действовать мне на нервы.

— Чистосердечного признания. Это смягчит наказание. При тех условиях, что я описал, вам грозит «вплоть до высшей меры».

— Нет, этого вы от меня не дождётесь, — усмехнулся я. — Я не собираюсь признаваться в том, чего не делал.

Следователь сделал знак сержанту, и тот снял руки с клавиш. Чуть перегнувшись через стол, отчеканил, но довольно тихо:

— Ты не думай, Туманов, что тебе кто-то поможет. Твой покровитель — Кирилл Петрович Мельников тоже арестован, сейчас под следствием за взятки и махинации со стройматериалами. Так что положение у тебя крайне тяжёлое. И брата Мельникова, прокурора, тоже сняли с должности. Нет, он, конечно, честный человек. Но его карьера прокурора закончилась. Ты это понимаешь?

Эти слова действительно обрушились на меня, словно кирпичи из кузова самосвала, раздавили вчистую. Нет, я не надеялся, что Мельников вступится за меня. Я просто понял, что означало в записке Марины: «папа в беде». Теперь она совершенно беззащитна. Через неё могут давить на Мельникова.

Снегирёв откинулся на спинку кресла, смерил меня снисходительным взглядом.

— Есть ещё майор Сибирцев, но у него сейчас очень важное дело. Ему совсем не до тебя. Так что ты гол, как сокол. И, кстати. У тебя ведь ещё и любовница. Дочка Мельникова, Марина. Так что Туманов, дело твоё труба. Или ты признаешься…

— Или вы меня в пресс-хату определите?

Лицо следака вытянулось, опустились уголки рта, он явно не рассчитывал, что знаю о том, как выбивают нужные показания у «отрицалов». Он поводил нижней челюстью, наклонил голову влево, потом вправо, словно разглядывал какое-то экзотическое насекомое.

— Туманов, ты ж вроде интеллигентный человек. Учитель. Откуда такие словечки знаешь?

— Книжки разные читаю.

— И как называются эти книжки?

— Запамятовал.

— Не надо строить из себя крутого, — проронил с сожалением Снегирёв. — Это никто не оценит. Знаешь, толстые крепкие ветви деревьев ломаются под грузом снега, а с гибких он скатывается, и они остаются целыми.

— Я лучше сломаюсь, — бросил я.

— Ладно, мы ещё не раз поговорим на эту тему.

После этого меня отвели в камеру. А на следующий день вывели во двор отделения и усадили в «рафик», где уже сидели такие же несчастные, как и я. Мимолётный равнодушный взгляд и все опять уставились в противоположную стену.

«Буханка» выехала куда-то на проспект, пронеслась и затем свернула на ужасающую по качеству дорогу, стала прыгать по кочкам, как коза, что я и ощущал своей задницей. Никто не разговаривал со мной. Все угрюмо молчали. Может быть, потому что напротив сидели дюжие охранники в шинелях, перетянутые портупеями с кобурой.

То, что сказал Снегирёв, выглядело чистой правдой. На моём месте любой мужик прибил бы жену, или в состоянии аффекта, или избавился от неё каким-то хитроумным способом. Действительно терпел я ее выкрутасы слишком долго. Но ведь в последнее время у нас наладились отношения, особенно после того, как благодаря усилиям Мельникова нам поставили телефон, я стал отдавать ей неплохие деньги. Но у нас уже не было никаких тёплых, семейных отношений. Мы жили, как соседи в коммуналке, у которых уже нет причин для ссоры, но и сближение невозможно. И я любил Марину. Хотя теперь это уже не имело значение, раз она ушла от меня, сбежала с Борисом. А может быть не сбежала? Я не знал точно, но в любом случае, моя жизнь рухнула в глубокую сортирную яму, похоронив там все мои задумки, планы. И чувства. Даже, если Марина любит меня, не будет ждать. Зачем ей мучиться? Да я и сам бы этого не хотел.

«Рафик» вошёл в резкий поворот. Скрип тормозов, и мы остановилось. Громкий лязг, шум отрываемых дверей и машина вкатилась внутрь. Распахнулись двери, и мы по одному вылезли. Широкий двор, окружённой высокой стеной из бетонных блоков, сверху спираль колючей проволоки. Двухэтажной здание с маленькими окошками, закрытыми толстыми решётками. Нет, не тюрьма ещё, но тягостное впечатление производила точно такое же.

Почему-то я вспомнил моё видение тюрьмы Штази и передёрнулся. Впрочем, я не надеялся, что здесь будет лучше.

Перед тем, как распределить всех по камерам, пришлось пройти медосмотр. Мужчина в белом халате, с вытянутым лицом, коротко стриженный, с бородкой, чем-то напоминая дореволюционного земского врача, осматривал каждого по очереди. Ему помогала немолодая грузная медсестра в белом, обтягивающим ее немаленькие формы, белом халате.

— Раздевайся, — сказал она мне. — Одежду складывай сюда.

Я снял пиджак, водолазку, брюки. Все вложил на металлическую скамейку, также привинченную к полу.

— Догола раздевайся, трусы, майку.

Я не стеснялся своей наготы, но тут в этом ледяном, промозглом, сыром помещении под взглядом этой бабы, ощущал себя унизительно. Она начала осматривать меня очень придирчиво, как раба, которого хочет купить. Вначале проверила кожу на голове, раздвигая пряди волос, задевая ногтями:

— Вшей нет, — бросила врачу.

Потом стала осматривать плечи, спину.

— Руки подними! Выше! — скомандовала она, просмотрев все мышечные впадины, словно надеялась найти там золото.

Врач не вмешивался, но в его взгляде я почему-то узрел нечто похожее на жалость, сожаление. Ведь работая здесь, он должен стать абсолютно равнодушным, сердце каменеет у врачей. Но он даже чуть отвёл глаза, когда эта жирная грымза полезла рассматривать мои половые органы, и делала это с кислым выражением на лице, словно ей не нравился размер. Её ледяные пальцы касались моей кожи, заставляя едва заметно вздрагивать всем телом.

Зашла за спину и отчеканила:

— Наклонись и ягодицы раздвинь.

Пришлось выполнить и этот приказ. В армии я тоже проходил много раз подобный медосмотр. Но, во-первых, его проводили всегда мужики, а во-вторых, это не казалось в юности уж таким издевательством.

Сейчас я ощущал, как полыхают щеки от стыда. И самое главное, я понимал, что так будет всегда. Я превращусь просто в ничто, бесправное существо, мелкое насекомое, которое будет населять какую-то переполненную такими же зэками коробку-хату.

После унизительной экзекуции мне милостиво разрешили одеться, и я перешёл в руки другой медсестры. Которая поджидала в конце коридора меня с громадным стеклянным шприцем. И я уселся рядом со столиком. Она ловко перетянула мне руку жгутом, но иглу воткнула в вену с такой силой, что у меня брызнули слезы от боли, но я постарался не издать ни звука, ни стона, сжал зубы так, что ощутил, как из дёсен выступила кровь. Но мерзкая тётка все равно заметила:

— Что больно? — на её лице появилось сладострастное садистское выражение.

— Игла тупая, — проговорил я сквозь зубы.

— Ничего. Потерпишь. Привыкай. В задницу тоже будешь такое получать.

Она набрала несколько пробирок, и потом вытащила иглу, наложила тампон, перевязала лохматым бинтом грязно-жёлтого цвета.

— Иди, вон к врачу теперь, страдалец.

В современное время мне приходилось дважды в год проходить диспансеризацию. Но я так привык к современным условиям, одноразовым шприцам, безболезненным обследованиям, уважительному отношению.

Перед кабинетом, вместе с конвоирами я обнаружил ещё одного пациента, который ждал в очереди в рентгеновский кабинет. Худой, коротко стриженный парень почему-то нервничал, крутился на месте, словно его там, за дверью, ждал электрический стул.

— Ты чего крутишься? — не выдержал я.

— А что там такое? Что с нами будут делать? — он остановил безумный взгляд на мне, лицо иссиня-бледное, глаза выпучены.

— Сделают снимок с помощью рентгеновского аппарата, — ответил я.

Вряд ли этот парень шутил, и спрашивал о таком, что знает даже ребёнок.

— Снимок чего? Что снимать? Нас же уже снимали.

— Внутренних органов, лёгких, в первую очередь.

— А это опасно?

— Нет. Не опасно.

— Но это же облучение, разве это не страшно?

Я подумал, что парень решил косить под сумасшедшего и лишь ответил спокойно:

— Нет, не страшно.

Но когда конвоир подошёл к нему, чтобы провести в кабинет, пацан вдруг упал на пол, начал биться в судорогах, истерично орать:

— Не трогайте меня! Не трогайте. Я не дамся!

Один из конвоиров подхватил его под грудки и потащил куда-то. И когда открылась дверь и вышел один из арестантов, я прошёл сам.

— Раздевайтесь, — сказала полная женщина в белом халате, сидящая за столом.

— Догола? — переспросил я. — Трусы, носки снимать?

Она развернулась ко мне, посмотрела поверх очков в чёрной оправе с таким осуждением, что я отвёл взгляд с улыбкой.

— Гражданин, вы что первый раз что ли флюорографию проходите? Снимите пиджак, водолазку, майку и все металлические предметы. И все.

— В тюрьме — первый раз, — уже совершенно серьёзно сказал я.

Она нахмурилась и углубилась в чтение какой-то бумажки, лежащей перед ней.

Из кабинета я попал в объятья врача, которого страшно боялся с самого детства — стоматолога. Одним из самых жутких видений для меня кресло, гудение бормашины, резкий запах препаратов. В советское время стоматология походила на пытку, без анестезии, с устаревшим оборудованием и материалами, зубы не лечили, а калечили, так что к годам шестидесяти большая часть населения заказывала себе вставные челюсти.

Но стоматолог, оглядев мой рот, ничего делать не стал, лишь хмыкнул:

— Хорошие зубы. Повезло вам.

— Как утопленнику, — возразил я.

— Здесь, в таких условиях хорошие крепкие зубы для вас не будут создавать проблем.

Он не сказал: «в тюрьме», но явно имел это в виду.

Последним меня обследовал тот самый врач, который наблюдал за первой пыткой, когда толстая медсестра лезла во все мои интимные места. И почему-то я подумал: «какое счастье, что я мужик и у меня все открыто, а не женщина, которой пришлось бы садиться в это мерзкое кресло, при всех!». Ужас. Я помню, как по ящику любили показывать фильм «Если наступит завтра», как девушку подставили и она попала в тюрьму за кражу картину, которую не воровала. И там показывали, правда мельком, эту мерзкую процедуру перед тем, как отправить женщин в камеру.

Этот врач задавал вполне обычные вопросы. Дал мне тест на проверку темперамента — в то время это было очень модно, определять, насколько ты сангвиник, меланхолик или холерик. Судя по довольному лицу, результат, который получился, доктора устроил.

Он лишь задал вопрос:

— Бывает у вас желание покончить с собой?

— Нет. Пока не было. Но, возможно, появится.

Он смерил меня осуждающим взглядом, видно, понимая мой чёрный юмор.

— Ну, а вспышки агрессии, желание кого-то убить?

— Иногда хочется убить всех докторишек, которые лезут с дурацкими вопросами, — продолжил я хохмить.

Но он даже не нахмурился, только покачал снисходительно головой, и что-то быстро, совершенно непонятным почерком записал в мою карту.

— Курите? Злоупотребляете алкоголем?

— Не курю. И крепкий алкоголь не пью.

После этих слов любой человек, которому я говорил подобное, удивлялся. У врача же взлетела линия волос, сошлись брови. Он откинулся на спинку стула и переспросил:

— Почему? Болезнь не позволяет? Или закодировались?

— Я здоров и не кодировался. Просто не имею привычки пить крепкий алкоголь. Изредка пиво. Хорошее. Немецкое, чешское.

— А где ж вы достаёте такое пиво? — улыбнулся врач.

— Я недавно был в туристической поездке ГДР, там такого много.

— Завидую, — хмыкнул мужчина и тут же грустно покачал головой.

Чему он мог завидовать? Перед ним сидел арестант, который, скорее всего, не то, что немецкого пива, долго не сможет пить даже советское.

— У вас отличное здоровье, — подытожил он. — Прекрасная физическая подготовка. Спортсмен?

— Да. Лёгкая атлетика, плавание, конный спорт. Я служил в ВДВ, там нужна хорошая физическая форма. Пока не очень потерял ее.

— Постарайтесь, не потерять, — он закрыл папку, где на обложке значилось моё имя, возраст, статья УК. Теперь я уже хорошо знал ее.

После окончания всех процедур, под конвоем я отправился к каптёрке, где пришлось стоять в очереди к окну, там мужик в синей форме охранника выдал тощий матрац-скатку, грязно-жёлтые от постоянных стирок простыни, такую же плоскую подушку, алюминиевую миску, кружку и ложку. Вилок и ножей, естественно, здесь не полагалось.

— Щётка есть? — равнодушно поинтересовался кладовщик.

— Нет, — ответил я. — Ничего нет.

Откуда у меня могла появиться зубная щётка, если меня забрали внезапно, прямо из морга? Но мужик лишь повернулся куда-то, снял с полки, и выложил передо мной зубную щётку с жёлтой щетиной, коробку с зубным порошком и бритвенный станок. Я попробовал пальцам лезвие и понял, что оно абсолютно тупое. И как этим бриться?

— А гель для бритья? — сказал я, растянув губы в доброжелательный оскал. — Бальзам после бритья? Мне, пожалуйста, Нивеа, успокаивающий для чувствительной кожи. И шампунь тоже Нивеа, для спортсменов.

Кладовщик злобно уставился на меня, сузив тёмные глаза в щёлки, понимая, что я издеваюсь.

— На! — он с грохотом демонстративно выложил на прилавок кусок хозяйственного мыла. — Держи, выпендрёжник хренов.

Конвоиры провели меня по коридору, мы поднялись по широкой и скрипучей металлической лестнице на второй уровень. Остановились около одной из дверей, толстой, поеденных ржавчиной, с закрытым оконцем.

— К стене, руки за спину!

Я отвернулся, ожидая, когда второй конвоир откроет дверь в камеру. Хорошо, что сейчас, в 70-х не заставляют сгибаться «раком», выставляя за спиной руки. Невыносимо унизительная поза.

Как вошёл в камеру или «хату», сразу в нос ударило амбре из мокнущего камня, застарелого запаха человеческих тел, дешёвого курева. Хотя батареи центрального отопления проглядывали по стенам, но явно работали плохо. Сыро, холод пронизывает до костей. И сразу заломило голову. Все двенадцать сидельцев стояли, уткнувшись носами в стену, и я смог рассмотреть «хату». Два ряда двухъярусных нар или шконок, как называют это сидельцы. Напротив двери, у самого верха стены — небольшие окна с решётками, сквозь которые едва пробивался свет. Посредине стол с лавками, как единое целое. Все, конечно, привинчено к полу.

Свободных мест на нарах оказалось навалом. Но когда конвоиры ушли, я спросил прямо:

— Куда скатку положить?

Один из сидельцев, немолодой мужчина в клетчатой рубашке, просторных брюках, без злобы и высокомерия ответил:

— А тебе, где лучше — сверху, снизу?

— Мне все равно, — быстро сказал я, подозревая в этом вопросе какой-то подвох.

— Ну вот, у нас тут один откинулся, — мужик подошёл к одной из кроватей и похлопал ладонью. — Давай сюда. Потом поговорим.

Я аккуратно выложил тощий матрас на металлические ячейки, распрямил, заправил простыню, подушку, выложил одеяло. Сделал быстро, вспомнив армию. Потом вернулся к столу, там уже сидел этот «смотрящий», а вокруг стояли остальные арестанты, поглядывали на меня.

— Меня Василий зовут, — представился он. — Васей или Васьком звать не рекомендую. Зубов не досчитаешься. Ну, рассказывай, кто ты есть, откуда?

— Олег Туманов, статья 102.

— Мокруха? Умышленное при отягчающих? И кого укокошил?

— Никого. Кто-то зарезал мою жену, и решил выставить меня заказчиком.

— А ты бы жену сам убил? — он окинул меня изучающим взглядом.

— Не убил бы. Воспитание не позволило.

— Ясно. А сам-то ты откуда? Чем занимался?

— Я школьный учитель здесь в 10-й школе, в Глушковске. Физики и астрономии.

— Ясно, учитель, значит, — задумчиво проговорил он. — Ну, а мы тут все за мокруху сидим, — объявил Василий. — Вон того чувака, видишь? — он махнул рукой на мужика в красной растянутой футболке и спортивных обвисших на коленах штанах, сквозь которое торчало огромное пузо. — Тёщу грохнул. Тот вон, — он показал большим пальцем за спину. — Соседа по пьянке укокошил. А я тоже жену того, задушил, стерву. Пришёл, понимаешь, домой, а она как в тех анекдотах, с любовником.

— И любовника пришиб? — с интересом спросил я.

— Нет, тот сбежать успел. Ну, а я слово за слово и сам уж не помню, как получилось — придушил, мерзавку. Ну, что объясняю тебе распорядок. В 7 ужин, потом всех в сортир ведут. Потом свободное время. В двадцать-два нуль-нуль — отбой. Утром в восемь подъем, осмотр, мол, жалобы какие или что. Отведут опорожниться. Завтрак. И прогулка. Обед в час. Пока жратву не принесли давай сейчас с тобой в шахматы сыгранём. Умеешь?

Когда я кивнул, он выложил на стол доску, аккуратно расставил фигуры.

— Поскольку ты новенький, сыграешь белыми. Согласен?

Я кивнул. Но игра у меня не заладилась с самого начала. Фигуры двоились, мысли разбежались по углам, я не мог сконцентрироваться. И на сороковом ходу сдался. Василий посмотрел на меня с каким-то укором, даже с жалостью.

— Ты чего? Играешь ведь неплохо. Чего ж так?

— Не до шахмат, Василий, мне, — честно сказал я.

— А ты не кисни. Тюрьма — не могила. Привыкнешь. Мужик ты молодой. Сколько тебе?

— Тридцать три.

— Ну вот. Десятку тебе дадут. Выйдешь ещё совсем молодым мужиком. Что такое сорок три? Молодость. Женишься на хорошей бабе. Она тебе детишек родит.

«Утешать» этот «смотрящий», конечно, умел здорово. Я лишь постарался улыбнуться.

Вскоре привезли ужин. Пахнущую половой тряпкой водянистую баланду, смахивающую на кашу из перловки. И чай, если светло-жёлтую жидкость без вкуса можно было так назвать. Зато хлеба выложили целую кастрюлю — ешь не хочу. Но мне кусок в горло не лез, я жевал-жевал и не мог проглотить. Некоторые из арестантов вытащили что-то домашнее, бутерброды с колбасой, сыром, но запахи, исходящие от этих «тюремных деликатесов», только раздражали, казались неприятными. А я с трудом проглотив пару ложек безвкусного месива из металлической миски, наелся хлеба и ушёл на свой «этаж». Улёгся там на жёсткий матрас, уставившись в потолок. Меня душили слезы, сухие, безмолвные. Перед глазами пронеслись события прошлого. Знали бы все эти зэки с какого Олимпа я упал. Вспоминал, как меня обхаживали официанты и продавцы в Берлине и Дрездене, какую шикарную еду мне подавали. Как я выступал в лучшем зале Берлина — Дворце республики и пел вместе с Дином Ридом. Как катался на роскошном спорткаре. А здесь⁈

Автору будет приятно, если вы оставите отзыв, лайк, награду. Это очень мотивирует писать дальше.