Март 1978, Глушковск-Загорянское

В воскресенье я собирался поехать к Глафире в Загорянское, чтобы увидеть Марину. Но пришлось на время эту идею отложить. И отправиться в милицию. Доехал до отделения на автобусе и когда направился к зданию, сразу нахлынули болезненные воспоминания, как я приходил сюда с Ксенией, которая из ревности написала на меня заявление, будто я хотел изнасиловать её. Девушка рыдала потом, каялась. Тогда мне повезло. Наш завуч, Ратмира Витольдона, которая плела против меня интриги, не успела передать эту бумажку ментам. И сама умерла после того, как прослушала запись, где чиновник из Минобразования подбивал её меня оклеветать. Пока я не узнавал судьбу этого мерзавца Тимофеева: привлекли его к ответственности или нет? Нет, не за клевету, а за подделку письма, которое якобы послал сам министр культуры! [ события описаны в 3-м томе цикла — прим. автора]

Я постарался отогнать эти воспоминания, и направился к двухэтажному панельному зданию, где по-прежнему над входом красовалась надпись синей краской: «Милиция». А на площадке выстроились «бобики», «рафик», «волга» и пара мотоциклов с колясками.

Отделение встретило меня мертвенным светом неоновых ламп, амбре из запахов дешёвого табака, краски, бумаги. И тишиной. Не слышались хрипы селекторной связи, стук клавиш механической пишущей машинки. Все-таки выходной. Только где-то мигала и трещала лампа. И также висели на стенах инструкции, стенд «Их разыскивает милиция» с жуткими рожами. По стенам — стулья, но пустые.

Я подошёл к окошку, где скучал дежурный. Наклонившись, сказал:

— Меня зовут Олег Туманов, хочу подать заявление о пропаже моей жены.

Дежурный пошевелился, чуть наклонился ко мне, но на его вытянутой, плоской физиономии с маленькими широко расставленными глазами без ресниц, не отразилось никакого интереса.

— Как давно она пропала?

— Точно не могу сказать. Я был в туристической поезде в ГДР, две недели. Вчера вернулся и мне позвонили с её работы, сказали, что она три дня на работе не появляется.

— Ну и что? Может, отдыхает, — лениво пробормотал сержант.

— Вряд ли она решила отдыхать, бросив работу. И дома явно давно её не было.

— По моргам, больницам звонили? По родственникам?

Менту очень не хотелось принимать от меня заявление.

— Звонил, — соврал я, хотя ясное дело, сделать этого со вчерашнего вечера не мог. — Никто не знает ничего.

— Ну ладно, возьмите вот лист бумаги, напишите заявление. Полное имя жены, дату рождения, адрес прописки. Приметы, одежды, в которой она могла быть, данные паспорта, и фото. Если есть. Ясно?

С последними двумя «вещдоками» у меня возникли проблемы. Где хранила Людка свой паспорт я понятия не имел, и скорее всего она носила его с собой. А фотография? Я порылся в своём портмоне и обнаружил там чёрно-белое фото жены. Правда, выглядела она значительно моложе. Видимо, мой двойник, в теле которого находилось моё сознание, испытывал к жене какие-то тёплые чувства, раз не расставался с её изображением.

Я быстро описал все, как сказал сержант, вытащил фотку Людки, и отдал дежурному.

— Телефончик свой оставьте, — он выложил мой текст обратно. — Домашний, рабочий. Через три дня мы вам сообщим результат.

— Какой результат? — не понял я. — Вы её найдёте?

— Нет, — скривился мент, явно ощущая нелепость моего вопроса. — Через три дня, или дольше мы вам сообщим, будет возбуждено уголовное дело или будет отказ и прочее. Все ясно?

Я кивнул и вывел цифры своих телефона внизу, рядом с моей подписью и адресом.

Вышел я из отделения в каком-то странном настроении. С одной стороны, если Людка умерла, то я, наконец, от неё освободился. Теперь можно попросить Марину развестись с её подонком-мужем, и мы сможем пожениться. Правда, внутри меня нарастало сомнение, что дочь второго секретаря обкома захочет выйти замуж за голодранца-учителя. Пусть даже я — герой ГДР, и пока завуч. Все равно не пара обкомовской «Принцессе». И эта мысль больно уколола меня в самое сердце. Когда мы оба с Мариной были не свободны, наши отношения могли иметь какие-то туманные, но перспективы. А что сейчас? Я тяжело вздохнул и потащился на остановку.

Дождался автобуса, чтобы отправиться на железнодорожную станцию и уехать до Загорянского. Но тут же вспомнил, что не захватил никакого подарка ни для Глафиры, ни для Марины. Пришлось вернуться домой. И когда я вошёл в прихожую, отругал себя последними словами, что не смог привезти из ГДР ничего для любимой девушки. Решил захватить духи «Шанс», маленькую магнитолу, миску и ошейник для щенка, которого я подарил Марине. А вот, что подарить Глафире, я вообще не представлял.

Хотя, на станции должен быть большой рынок, может быть там я найду что-нибудь для этих двух женщин? Но что?

«ЛиАЗ» быстро довёз меня до конечной. И я вылез на площади, вновь удивившись провинциальной пустоте — исчезли все торговые центры, изменилась сама станция, исчез путь для «Ласточки».

Прежде чем купить билет в кассе, я направился по улице, что вела к рынку. По пути встречались барахольщики, которые торговали шмотьем, кустарно сделанными сувенирами. Кто-то из них явно фарцевал, продавал что-то импортное, прикрываясь продажей поддержанных тряпок.

Рынок встретил меня почти полной пустотой. Все-таки только начало весны, ещё вырасти ничего не успело. Только какой-то мужик в телогрейке и треухе торговал прошлогодней картошкой, грязной, но крупной. Да на задних рядах пара тёток, закутанные в шали — одна в серой пуховой, другая с яркими цветами, продавали солёные огурцы из бочки, и квашенную капусту.

У самого входа стояли аквариумисты, предлагая мотыля, из которого, если рыбки не съедят, выводятся самые обычные комары. В больших аквариумах плавали разноцветные рыбки: гуппи, меченосцы, золотые рыбки, неоны. Я не удержался и прошёлся по ряду, хотя заводить вновь аквариум не собирался. Как заворожённый понаблюдал, как плавает огромный телескоп — черная рыбка с выпученными глазами, лениво взмахивая вуалью хвоста.

И тут со стороны улицы послышалось рычанье мотора большой машины. Волной стал нарастать шум толпы, выкрики, ругань. И я решил посмотреть, что там привезли.

Большой серый фургон, двери сзади распахнуты, к нему уже собралась внушительная толпа. Как советский человек я просто не мог пройти мимо этого зрелища и быстро зашагал туда.

— Чего дают? — поинтересовался у ближайшей тётки с большой корзиной в руках.

Она повернула ко мне голову, оглядела злым взглядом с ног до головы и буркнула:

— Цыплят!

Ну стоять в очередной раз за бройлерными цыплятами мне совершенно не хотелось. Нет, наверно, если бы я привёз Глафире пару тушек, она бы обрадовалась. Запекла бы в печке. Вкусно, наверно. Но тут я понял свою ошибку. На самом деле, давали не тушки убитых бройлеров, а живых цыплят.

Стоя на краю машины, мужик в накинутой на плечи куртке подхватывал корзины, коробки из рук жаждущих, наполнял их пушистыми малышами и отдавал, забирая скомканные бумажки. И я подумал, что вполне в подарок Глафире могу купить с десяток цыплят, она их вырастит, будут яйца нести. А потом забьёт. Хотя от этой мысли я поёжился. Уж точно есть такую птицу я не смогу.

Я вернулся на базар, прошёлся по рядам и нашёл то, что мне нужно. Мужик в ватнике, офицерских штанах со споротыми лампасами, и с черной всколоченной бородой, продавал большие корзины. Выбрав одну из них, я для проформы поторговался с продавцом, хотя цена в рубль меня совершенно не смущала. И вернулся к фургону, пристроившись к толпе. Медленно, осторожно начал ввинчиваться внутрь, стараясь не сильно тревожить взбудораженных баб и мужиков. Мой рост, и спортивные навыки позволили мне подобраться поближе. Я подал корзину и сказал просто:

— Сколько уместится!

— Кого хочешь? — спросил мужик, принимая корзину.

— Как кого? — удивился я. — Цыплят, конечно.

— Э, дорогой, у нас утята и цыплята. И породы есть разные.

Я задумался на мгновение, может быть, лучше привезти Глафире более что-то экзотическое? Утки — не страусы, конечно, но все равно, куры более простые и дешёвые птицы.

— А породы какие? — деловито спросил я, делая вид, что разбираюсь.

— Вот! — мужик даже проявил интерес, сунул мне в руки, напечатанные на машинке, с приклеенными фотографиями птенцов.

Я с интересом пробежал глазами описания, хотя это мало, что мне говорило. Я не разбирался в разведении домашней птицы. Просмотрел черно-белые картинки, довольно мутные, так что понять смог только цвет оперения. Но вернув мужику, важно произнёс:

— Тогда мне московскую белую и пекинскую. Сколько с меня?

Мужик хмыкнул одобрительно. Взял мою корзинку и заполнил пушистыми серыми птенцами с длинными приплюснутыми клювами, и «ластами» на лапках.

— Рубль, — ответил он.

Я с удивлением взглянул на него, шутит что ли? За десять птенцов не беспородных, всего рупь? Но увидев, что мужик ждёт оплату, сунул ему бумажный рубль и также осторожно вывернулся из толпы.

— Каких взял? — сунула нос в мою корзинку объёмистая тётка в сером пальто, вязаной шапочке, натянутой на крашенных в чёрный цвет кудрях.

— Московскую и пекинскую, — гордо отозвался я.

— И чо, много они яиц несут?

— Это мясная порода, — снисходительно объяснил я с видом знатока, вспомнив текст из списка, что дал продавец птенцов. — Быстро растут, привес хороший.

— Не, мне чтоб яйца несли.

Я пожал плечами, перебросил сумку через плечо и осторожно неся корзинку, направился к станции. Но когда уже прошёл весь ряд барахольщиков, заметил худенькую девочку-подростка в тёмном стареньком пальтишке. Она сидела на табуретке, сжавшись в комок, прижав руки к груди, словно мерзла. На коленях стояла корзинка, в которой шевелилось что-то белое. Не удержался и подошёл. Девочка подняла на меня грустный взгляд, но ничего не сказала.

— Чего продаёшь? — спросил я.

— Вот, кролик, — девочка словно очнулась, вытащив из корзинки пушистого белого крольчонка с красными глазами. — Возьмите.

— Откуда? Он здоров? — важно спросил я, хотя уже сразу решил, что возьму это несчастное животное.

— Да, он здоровый. Только…

— Что? Мама не даёт держать?

— Да. Говорит, что зажарит его.

Я поставил корзинку на землю, взял в руки тёплое тельце малыша, который доверчиво прижался ко мне. Засунул за пазуху.

— Сколько?

— Нисколько, — проронила она с грустью. — Только не убивайте его, пожалуйста.

— Не буду. Обещаю.

Подхватив корзинку, я отправился на станцию. Встал в очередь в кассу, чтобы купить билет. И едва не рассмеялся, увидев своё отражение в стекле — просто настоящий деревенский мужик. С утятами в корзинке, с кроликом.

И тут увидел, что электричка до Загорянского будет часа через три, и выругался про себя. Но заметил, что мимо будет проходить пассажирский поезд «Москва-Тверь» с остановкой на нашей станции и в Загорянском.

— Я могу взять билет на пассажирский поезд? До Загорянского? — спросил я кассиршу.

— Можете. Стоянка там две минуты. Устраивает? Плацкартный вагон в конце поезда.

Меня это устраивало, и я заплатил за билет, который стоил даже дешевле, чем на электричку. Получив мутно-розовый прямоугольник из толстого рыхлого картона, перебрался по подземному переходу на платформу в сторону Питера. Здесь ещё не построили павильон с удобным залом ожидания, турникетами. Просто стоял навес, а под ним скамейки, выкрашенные коричневой краской, сильно облупившейся, заляпанные обёртками от мороженого, вокруг валялись сигаретные и папиросные окурки.

Ждать пришлось недолго и вскоре я увидел красно-зелёную морду электровоза, который тащил голубые вагоны. Стуча по стыкам рельс он проехали около платформы, и остановился. Раздался лязг открывшейся двери вагона красного цвета, который шёл последним. Показалась проводница, молодая стройная женщина в темно-синей форме, и пилотке на крашенных светлых волосах, сильно завитых. И я быстро подскочил и показал ей билет.

Она внимательно изучила его, вернула мне. Посторонилась:

— Проходите, занимайте любое место.

Действительно, в вагоне на удивление оказалось совсем мало пассажиров. Семья из родителей и девочки лет пяти. В дальнем конце — кампания подростков, оттуда раздавались голоса, смех, выкрики и бренчанье гитары. Нашёл совершенно пустое купе, поставил корзинку с утятами на полку напротив, а сам уселся на другую. Вытащил из-за пазухи крольчонка и выпустил его погулять по столику. Малыш с интересом начал обнюхивать пластиковую испачканную чем-то розовым столешницу, потом осторожно подобрался к окну, попытался подгрызть.

Между тем поезд дёрнулся, стал набирать ход. Мимо проплыл навес станции, забор из сетки-рабицы, невысокие дома из серого кирпича. Но я не мог отогнать воспоминания, как мы совсем недавно ехали в Берлин. Правда, купе у нас с Брутцером выглядело совсем иначе, чем этот убогий плацкарт. Хотя меня и это устраивало.

— Ой, какая прелесть! — высокий женский голос оторвал меня от воспоминаний.

Напротив купе стояла худенькая девушка в свитере и спортивных лыжных брюках. Длинные каштановые волосы рассыпались по плечам. Умильно улыбаясь, смотрела на крольчонка. Исчезла и вернулась с маленькой морковкой.

— Можно я дам ему?

— Конечно, — я пожал плечами.

Девушка тут же присела рядом со столиком и осторожно протянула малышку морковку. Он взял в лапки и начал грызть.

— Какой милый. А как его зовут?

Я задумался. Зачем кролику имя? Я собирался отдать его Глафире, чтобы она вырастила его на мясо. Но мне почему-то стало жалко малыша. И я подумал, что могу взять его домой, как домашнего питомца. Хотя совершенно не представлял, чем кормят кроликов, ну кроме травы. В современное время в зоомагазинах продавались специальные корма для них, сено, опилки. Но сейчас этого в зоомагазинах не найти. И какое имя придумать? Я же даже не определю пол этого кролика.

— Снежок, — ответил я.

— А, правильно. Он же такое беленький

Девушка осторожно погладила крольчонка, почесала ему за ухом, что явно малышу понравилось. Он даже перестал грызть морковку и прикрыл красные глазки.

— Зина! Ну ты где вообще? Мы есть собираемся.

Рядом остановился высокий худой парень с вытянутым лицом, подбородок весь в красных воспалённые прыщах.

— Веня, смотри какой милый, — протянула девушка. — Снежок.

— Да, милый, — пробурчал он равнодушно. — Насмотрелась уже? Пошли.

Девушка явно с неохотой покинула купе и ушла. А малыш догрыз морковку и выложил сдачу — несколько круглых черных шариков. Пришлось смахнуть их на пол, и загнать под диван. Хорошо, что проводница не видела, а то устроила бы скандал, что я мусорю.

— О, кроль!

Свет окна напротив заслонил высокий и худой, чуть сутулый мужик, в тёмном коротком пальто, с высоким воротников, небритый, впалые щеки, всколоченные волосы. От него разило дешёвым куревом и живодёрней. Присел напротив и довольно грубо сказал:

— Мужик, продай кроля! Хорошие деньги дам.

— Это декоративный кролик, — объяснил я. — Из него шапка не вырастет.

— Да какой декоративный? — неприятный гость махнул рукой. — Вон уши какие большие торчат. Вырастет в обычного кроля. Я их развожу. А такого белого не видел.

— Я в подарок везу, извини. Не продаю.

— Ну и зря.

Я взял крольчонка со стола и сунул опять за пазуху, показав мужику, что отдавать не собираюсь. Тот пожевал губами, явно в расстройстве, и ушёл.

Я проверил, как поживают утята, они сидели смирно с полузакрытыми глазами, спали. А я бросил взгляд на часы. Ехать ещё довольно долго. Я подложил себе под голову куртку, вытянулся на диванчике и закрыл глаза. Раскачивание вагона туда-сюда убаюкало меня, и я провалился в поверхностную дрёму, вновь и вновь возвращаясь к мыслям о встрече с Мариной. И я решил, что пока не буду ей говорить о том, что моя жена пропала.

— Товарищ, вы хотели в Загорянском выйти? — высокий резкий голос проводницы вырвал меня из моих мыслей, она стояла напротив моего купе. — Через десять минут прибываем.

Черт, хорошо, что она предупредила меня. А я бы так и проспал бы, поехал бы аж до Твери.

Я вышел из купе, положив руки на поручень, вгляделся в проплывающие мимо ели и сосны, которые выделялись плотной зелёной массой на фоне остальных деревьев с торчащими голыми ветвями. Снег ещё не сошёл, но я подумал с сожалением, что вряд ли сейчас подходящее время для того, чтобы провести зимний поход, как я планировал тогда, когда только попал в это село. А жаль.

Поезд начал замедляться, и я вышел в тамбур, пропахший табаком, отработанным машинным маслом, креозотом. Лязгнув сцепкой вагонов, остановился. И проводница открыла дверь. Я сошёл вниз, спрыгнул на платформу. И направился к селу. Мимо церкви, и сжалось сердце, хлынули тёплые, будоражащие голову воспоминания, как я впервые увидел здесь Марину, которая молилась у иконы Богоматери. Я помнил каждую мельчайшую деталь: локоны, выбившиеся из-под пушистой, белой, как облако шали, скрывающей фигуру почти целиком. Длинные красивой формы пальцы, которые были сложены в молитвенном жесте, сосредоточенное лицо с невероятно прелестными точёными чертами.

Здесь опять стояли туристические автобусы, и на площади толпилась очередная группа иностранцев в элегантных пальто в крупную клетку, жёлтых, красных, ярко-синих куртках, с дорогими зеркальными фотоаппаратами. Девушка-гид в короткой куртке, длинной юбке и коричневых сапогах-гармошке, жестикулируя, то показывала на здание с золотыми куполами, то обращалась к своим подопечным, которые внимали ей.

Прошёл мимо, услышав немецкую речь. Машинально подумал, откуда они приехали эти туристы? Из ФРГ или ГДР? Хотя, какая мне теперь разница?

На Доме культуры висели уже совсем другие афиши. Среди совершенно неизвестных мне названий я узрел «Восхождение» — шедевр Ларисы Шепитько, которая ещё жива и собирается снимать фильм «Матера», на съёмках которого эта невероятно красивая женщина погибнет — шофёр уснёт за рулём, пикап с членами съёмочной группы врежется в грузовик с кирпичами. А ведь я мог бы предупредить об этом! Но я не мог вспомнить точно, когда это произойдёт. И «Сказ про то, как царь Пётр арапа женил» Александра Митты, с Петренко, Высоцким, Золотухиным. Я видел этот фильм раз сто и помнил его наизусть, каждую реплику, каждую сцену. Название другого фильма «Легенда о Тиле» напомнило мне о том, как я встретился с Александром Абдуловым и попросил у него билеты в Ленком. Но он не звонил мне, и я уже подзабыл об этом. И тут же вспомнил, как в ресторане Дома кино на Васильевской улице, встретил режиссёра, чей шедевр обозначался на унылом плакате с изображением только Александра Калягина и с длинным названием: «Неоконченная пьеса для механического пианино» по рассказам Чехова. [ События описываются в 3-м томе цикл — прим. автора.]

И все эти фильмы рождали во мне тёплые чувства, от которых сосало под ложечкой. Я ведь могу все это увидеть в кинотеатре, на большом экране, в уютной атмосфере зрительного зала под стрёкот киноаппарата. Может быть, мы сможем сходить вместе с Мариной.

Вспомнив о ней, я ускорил шаг по разбитому тротуару, смахивающий на артефакты, которые оставила погибшая давным-давно цивилизация.

И вот зелёный забор, за которым виднеется дом Глафиры. И сердце застучало быстро-быстро, словно пыталось выскочить из груди и добежать быстрее меня до двери. Я остановился у калитки, ожидая, что женщина сама увидит меня.

И она увидела. Хлопнула входная дверь, на крыльцо выскочила Глафира, закутанная в тот яркий павлогорадский платок, который я подарил ей.

— Олежек, ты приехал!

Она сошла с крыльца и быстрым шагом направилась ко мне. Открыла, впустив меня. Вошли в дом, и я вновь окунулся в этот приятный аромат старого дерева, беленой печки, лекарственных трав, которыми женщина лечила Марину. Я поставил на стол корзинку.

— Вот, Глафира Петровна, маленький вам подарок, — я открыл крышку.

Она заглянула, улыбнулась.

— Спасибо, Олежек. Какие милые утятки.

— У вас есть где их приютить?

— Конечно, конечно. Пойдём.

Мы поднялись на второй этаж по скрипучей деревянной лестницу, и Глафира толкнула дверь, откуда слышалось квохтанье. Внутри оказались клетки с живностью, правда, по большей части пустые. Хозяйка открыла одну из клеток, и высадила туда утят.

— Это московская порода и пекинская, — объяснил я.

— Да-да, я вижу. А за пазухой у тебя?

— А, это кролик. Я подумал, может у вас он пока поживёт. Хотел его домой забрать.

— Конечно, конечно. Оставляй.

Она взяла у меня крольчонка и отправилась в конец комнаты, где открыла сетчатую дверцу и посадила его туда.

Мы вернулись в горницу и я, оглядевшись, спросил с замиранием сердца:

— А Марина где? В церковь ушла?

Глафира что-то взяла с полки, присела около стола и только после этого ответила:

— Нет, Олег, она уехала. Дня два назад.

— Как уехала? — у меня внутри что-то ухнуло вниз, и пол качнулся под ногами.

— Приехал Борис за ней. На такси. И увёз.

— Вот как? На такси?

— Он сам сидел за рулём. Она тебе записку оставила. Вот.

Дрожащими руками я взял сложенный листок бумаги и прочёл:

' Дорогой Олег! Мне нужно уехать.

Срочно. Папа в беде. Когда будет возможность, я позвоню!

Извини.

Марина'

Пытаясь переварить эту новость, я машинально сложил записку пополам, потом ещё раз, сунул в карман.

— Глафира Петровна, а как у Марины… Ну её болячка? Что-то получилось?

— Не знаю, Олег. Слишком мало времени прошло. Не известно.

И я подумал с досадой, что в современное время тест из аптеки смог бы развеять мои сомнения, смогла ли Марина забеременеть, после свидания со мной, или нет? Но сейчас все оказалось покрыто мраком неизвестности. Что могло произойти? Почему она решила уехать так внезапно? И тут ещё Борис! Чёрт бы его побрал! Больно кольнула ревность в сердце.