Март 1978, Москва, СССР

Я доехал на автобусе до канала имени Москвы и спустился вниз к улице, через которую вырастала громада большого продуктового магазина, универсама. И когда я вошёл туда, сразу понял, что здесь есть чем поживиться. В мясной отдел стояла очередь, человек двенадцать. Я подошёл к прилавку, за которым стояла полная продавщица в голубом форменном платье, белом переднике и шапочке, смахивающей на пилотку с крыльями, чтобы оценить, что дают. И обрадовался — останкинская колбаса по два-девяносто и сосиски. И все это источало такой невероятно вкусный аромат, что я готов был ограбить этот несчастный отдел.

— Молодой человек, что вы тут стоите? — сразу накинулась на меня женщина из очереди, она стояла третьей к прилавку и, видимо, боялась, что, отстояв большую очередь, ей не хватит сосисок.

— Хотел посмотреть, что дают, — я постарался улыбнуться, как можно вежливей.

— Могли у очереди спросить. Идите, вставайте в очередь. Нечего тут торчать!

Я не стал спорить и ушёл в самый конец. Пристроился. И приготовился ждать. Очередь шла невыносимо медленно. Продавщица, явно уставшая за день, делала все невероятно лениво, иногда исчезала где-то в подсобке, потом возвращалась. И опять медленно-медленно принималась резать колбасу и сосиски. Я стоял уже пятым к прилавку, когда женщина сзади густым басом пророкотала:

— А вы кто, мужчина? Почему я вас не знаю?

Я обернулся, увидев приземистую очень полную тётку, с мясистым носом, над полными губами пробивались тёмные усики, неопределённого цвета потрёпанное пальто, старомодный капор.

— А почему вы должны меня знать? Разве мы знакомы?

— Вот именно, что нет, — ещё более злобно проворчала дама. — Я знаю всех из нашего района, а вас вижу впервые.

— А вы считаете, что покупать в этом магазине должны только из вашего района? А другим нельзя?

— А вы вообще откуда? Вы что здесь с вашим рюкзаком делаете? — не унималась она. — Вы из другого города? Почему вы в своём городе не покупаете? Зачем приезжаете сюда?

Я прикрыл устало глаза, стараясь сдержать кипевшую внутри досаду, которая уже начинала переходить в ярость.

— Что вы молчите? Набегают тут все, как саранча какая-то. Сметают всё!

— Мадам, я точно такой же советский человек, как и вы. И у меня точно такие советские рубли, которые я заработал. Почему я не могу купить себе кусок колбасы?

— Покупайте в своём городе. Каждая местность снабжается в соответствии с проживающими здесь жителями, — важно отчеканила она. — А если кто-то лишний приходит, то жителям не достаётся.

— У меня в городе нет колбасы. Нет мяса, нет сыра, нет масла. Мне надо голодать?

— Все у вас есть! — взвизгнула сухонькая старушка с лицом, напоминающим сморщенное яблоко, она стояла чуть дальше этой громогласной дамы. — Вам просто хочется нас объедать. Вы приезжаете сюда, скупаете, потом перепродаёте.

— Я не собираюсь ничего перепродавать, — устало и безразлично проронил я, эта дискуссия мне уже жутко стала надоедать. — Я просто себе на ужин хочу купить еды.

— А рюкзак вам зачем? Вы что не могли с сумкой прийти? — вскрикнула старушка. — Вы спекулянт! Наживаетесь на нас! Мы сейчас милицию позовём! Пусть проверят, что у вас в рюкзаке!

— У меня в рюкзаке ничего нет, — стараясь сдержаться, объяснил я. — Ничего.

Я демонстративно снял рюкзак, потряс перед носом разгневанных дам. Но это не успокоило их, наоборот лишь привлекло внимание. Но меня спасло то, что подошла моя очередь.

— Килограмм колбасы и килограмм сосисок, — сказал я.

И эти простые слова вызвали бурю негодования уже у всей очереди.

— Полкило в руки! — завопили нестройным хором.

— Хорошо, полкило сосисок и полкило колбасы, — сказал я продавщице, которая с унылом видом и, совершенно не обращая внимание на выкрики в очереди, взяла толстый розовый батон, отрезала кусок. Положила на обёрточную бумагу. Взвесила, выписала мне бумажку. Потом тоже самое проделала с сосисками. Взяв длинную цепь, отрезала и выложила на весы. Передала мне бумажки для оплаты.

Я отошёл от прилавка, и направился к кассе, обнаружив там цепочку из страждущих оплатить товар. Стук по кнопкам кассового аппарата, лязг выдвигаемого лотка с деньгами, звон монет, когда кассирша высыпала сдачу. И все это начало сливаться в единый раздражающий фон, так что, когда подошла моя очередь, меня уже трясло от злости. Я протянул бумажки, которые дала продавщица, и десятку. Кассирша, полная дама с большой бородавкой на носу, пробежала быстро по кнопкам, выдвинула лоток для денег, и буркнула:

— Сдачи нет. Найдите мельче.

И тут мне хотелось просто её убить, взять этот кассовый аппарат, и обрушить на перманент этой бабы. Но я сделал глубокий вдох, задержал дыхание и досчитал до десяти. Потом залез в карман и вытащил всю мелочь, что там была. Начал отсчитывать.

— Ты чо, неграмотный что ли? — за моей спиной послышался сиплый мужской голос. — Чего возишься? Подсчитать не можешь?

Непроизвольно у меня сжались кулаки, я резко обернулся и бросил такой взгляд на мужика, что он отшатнулся, глаза забегали.

— Ты чего? Чего⁈ Я пошутил! — вскрикнул он. — Чо шуток не понимаешь?

— Вот и хорошо, — подытожил я, выложив на металлическую тарелочку нужную сумму.

Кассирша сгребла все, пересчитала и рассыпала по разным отделениям. Выбила, наконец, мне чек. И я вернулся к прилавку, решил, что мои мучения закончились. Но увидел, что теперь к прилавку стоит другая очередь, из тех, кто уже оплатил и хочет получить свою покупку. Я постоял рядом, стараясь утихомирить разбушевавшиеся сердце, клокочущую внутри ярость. Сделал опять глубокий вдох, досчитал до двадцати и поплёлся в конец очереди. Наконец, и это ожидание подошло к концу, и я протянул чеки продавщицы, она наколола их на торчащий рядом с весами стержень, посмотрела на выложенные кусочки, завёрнутые в толстую обёрточную бумагу, и подала мне.

Хвать! Рядом оказалась та старушка со сморщенным лицом и выхватила у меня кусок колбасы:

— Ты! Ты мерзавец! Объедаешь нас!

— Бабуля, отдайте мне колбасу, — сказал я, как можно спокойней. — Я ее оплатил.

— Оплатил он! Тунеядец! — заорала она, из глаз покатились слезы, заблестевшие в глубоких морщинах. — Вон харю какую наел! Смотри, как одет! А нам не хватает.

Я не знал, что делать. Отнимать у старухи кусок колбасы я не мог. Но есть хотелось просто невыносимо.

— Отдайте мне, пожалуйста, колбасу, — очень тихо, но внятно сказал я. — Очень вас прошу. Я очень хочу есть. С утра ничего не ел.

Эти слова почему-то возымели действие. Старушка тяжело задышала, но сунула мне несчастный кусок в руки и отошла к прилавку. Я кинул его в корзинку, где уже лежали сосиски и отправился дальше. В молочный отдел тоже стояла очередь, но поменьше, и судя по одуряюще вкусному аромату, давали сливочное масло. Я не стал ничего узнавать, чем можно поживиться ещё, просто ушёл в конец очереди. Стараясь не привлекать внимание. Но и тут меня не оставили в покое.

— Мужчина, что вы толкаетесь? — ко мне обернулась женщина, что стояла передо мной.

Довольно стройная, со следами былой красоты на лице, в приталенном светлом пальто, коричневых высоких сапогах-гармошке, в кокетливом цветном платке.

— Я вас не трогал, мадам, — сказал я, и чуть отступил назад.

Но тут же наткнулся на кого-то сзади.

— Молодой человек, куда вы прётесь? — грубый окрик сзади заставил меня обернуться и узреть пожилую даму, в высокой меховой шапке, в пальто с воротником из такого же меха, но явно сильно побитом молью.

— Извините, — проронил я устало, и чуть выступил из очереди, чтобы не усугублять конфликт.

— Нет, ну вы посмотрите на него⁈ — продолжала бурчать тётка. — Ну что за молодёжь пошла, толкаются, пихаются. Старших не уважают.

Мне хотелось сказать что-нибудь язвительное, типа «возраст — не подвиг» и все в том же духе. И одна мысль насмешила меня, ведь, по сути, в моем молодом теле живёт старик, которому уже за восемьдесят. А что та молодуха не видит этого, так и эта бабулька — тоже. Одна пытается познакомиться, другая поворчать.

— Я уважаю старших, мадам, — возразил я. — Случайно вас задел. Извинился. Что вы ещё от меня хотите?

— Что я хочу? Ничего не хочу. Я вообще не помню, чтобы вы здесь стояли. Я подошла, вот встала за женщиной. А вы откуда появились?

Я прикрыл глаза, пытаясь сдержать ярость и злость, которые рвались наружу, как раскалённая лава из вулкана.

— Я здесь уже стоял, когда вы подошли. И вы даже не спросили, кто последний в очереди.

Мне жутко не хотелось ругаться с этими бабами, но остановить тётку, что стояла за мной, было совершенно невозможно. Я лишь отвернулся, а она так и продолжала ворчать в мой адрес проклятья. И когда я подошёл к прилавку, увидел, что дают не только масло, но и сыр. Какой я не увидел, да меня и не волновало это.

— Сколько в руки дают? — спросил я продавщицу, молодую, миловидную женщину, с удивительной восточной, яркой красотой, округлые выпуклые скулы, большие чуть раскосые глаза и иссиня-черные волосы, заплетённые в толстую косу, уложенную вокруг головы.

— А сколько вам надо? — ласково улыбнулась она.

— Килограммов десять масла и столько же сыра.

— А денег хватит, красавчик?

— Хватит.

Она отвернулась к столу, что стоял сзади, и там на подносе лежал огромный параллелепипед ярко-жёлтого цвета. Конечно, десять килограмм отрезать она не стала, но кусок выглядел очень внушительно.

— А почему вы даёте этому молодому человеку так много? — взвилась из очереди немолодая, очень худая, будто высохшая дама с крашенными хной ярко-рыжими волосами. — Всем не хватит! По полкило в руки!

Продавщица даже не стала возражать, просто отмерила мне хороший хват, завернула в бумагу и выдала квиток на оплату.

— Ещё что-нибудь будете брать?

— Да, кусочек сыра отрежьте, пожалуйста.

Ни слова не говоря, она вытащила из-под прилавка другой поднос с ноздреватым ярко-жёлтым куском, лихо отрезала и также завернула в бумагу.

Я ушёл в кассу, ощущая даже спиной, с какой злобой прожигали меня взглядами стоявшие в очереди люди.

Отоварившись маслом и сыром, я решил купить яиц, сделать себе яичницу или омлет. И, к своей радости, обнаружил в конце магазина несколько штабелей ячеистых поддонов. Рванул туда и застыл, пронзённый мыслью, что мне не в чем их нести. Людка достала какой-то роскошный контейнер из полупрозрачного розового пластика с ручкой, видимо, импортный. Но я забыл его взять. Положить в пакет — побьются. И я стоял рядом с этим белым великолепием, на зная, как его забрать с собой.

И тут меня осенило. Я взял один из поддонов, вытащил перочинный нож, разрезал пополам. И в каждой части сделал небольшие дырки, через которые продел кусочки синей изоленты, которую всегда носил с собой. Получился отличный контейнер — прообраз тех, кто будет использоваться в современное время.

Но только я начал туда укладывать яйца, как услышал душераздирающий визг:

— Мужчина! Зачем вы уничтожили поддон?

От неожиданности сжал яйцо, оно лопнуло в моих руках, и я поднял растерянный взгляд, обнаружив рядом худую крашенную блондинку, в белом халате, на жёстких кудрях — пилотка.

— Мне нужно нести в чем-то яйца, — попытался я объяснить, ощущая, как у меня горят щеки и уши, словно у пацана, которого учитель застал курящим в туалете.

Вытащив платок, вытер испачканные руки.

— Надо с собой приносить тару, а не портить имущество магазина! Нам надо возвращать на фабрику эти поддоны!

— Извините меня, я заплачу, — голос у меня предательски дрогнул.

И тут я заметил, как из двери в подсобку вышла ещё одна женщина, высокая, стройная, лет сорока, с начёсом темных волос, и с изящными, даже красивыми чертами лица, но настолько суровым выражением, что напомнила судью. Я замер с этой несчастной коробкой, ожидая жуткой грозы с молнией и громом.

— Что случилось, Лиза? — спросила строго эта женщина, видимо, заведующая.

— Анна Егоровна! Вот мужчина поддон испортил! Яйцо разбил!

— Ничего страшного, — внезапно спокойно сказала заведующая. — Мы спишем. Пойдём, Лиза.

Она мягко подхватила продавщицу под руку, и повела её куда-то обратно в подсобку, на миг оглянулась ко мне и улыбнулась как-то виновато.

Я постоял ещё пару минут, потом быстро уложил яйца в углубления, закрыл и переложил в сетчатую корзинку. Зашёл в хлебный ряд, взял батон, пакет баранок. Потом со стеллажа с консервами, нашёл горбушу в томатном соусе, которая мне очень нравилась. И, наконец, вышел к кассе со всем этим богатством. Все без проблем оплатив на кассе, уложил все добытое в рюкзак и двинулся к выходу. Но тут же меня остановил мужчина в темно-синей форме охранника:

— Покажи, что у тебя в рюкзаке, — потребовал он. — И чек покажи.

Я знал, что в современное время это незаконно. И показывать я ничего не обязан. Но спорить не стал. Выложил все обратно на столик и передал чек мужику. Тот просмотрел все, пощупал пакет с баранками, открыл коробку с яйцами. И лишь потом отдал мне чек и буркнул:

— Проходи.

Я вышел из магазина, моросил мелкий дождик, и я подставил разгорячённое лицо под капли, и перед моим мысленным взором неотступно стояло видение моих покупок в магазине «Центрум», где сердобольная старушка была готова купить мне колбасы, окорока. И никто не орал на меня из очереди. Почему я не остался в ГДР⁈

Я усмехнулся про себя и направился к остановке автобуса. Усевшись на лавку, поставил рядом рюкзак и начал ждать. И тут вспомнил, что здесь транспорт останавливается по требованию. И уже пара автобусов, на которых я смог бы попасть домой, проехали не останавливаясь. Хотя я вскочил на край площадки. Матерно выругавшись, я надел рюкзак и решил дойти до универсама «Ленинград». Усталый, раздражённый я доплёлся до этой остановки. И увидев ярко освещённые зеркальные витрины магазина, решил зайти.

Ругая себя на чем свет стоит, что не пошёл сразу в этот универсам. Во-первых, я мог зайти к Людке и узнать, почему она не купила продуктов. Во-вторых, она смогла бы, наверняка, помочь мне без проблем купить еды. Но взглянув на часы, я понял, что промтоварный уже закрыт, а вот универсам с продуктами ещё работает.

Я часто бывал в этом магазине раньше. Он открылся в конце 1960х и это произвело просто фурор — один из первых универсамов самообслуживания страны. Даже фильм об этом сняли, показывали по телевизору, как актёр Никита Подгорный изображает беспокойного покупателя. А отделы обслуживают прелестные юные феи. На самом деле, разумеется, много здесь не соответствовало агитке, хотя поначалу в универсаме действительно ассортимент был получше, чем в остальных магазинах, и уж точно не сравнить с тем, что я наблюдал в своём городе.

https://ok.ru/video/1486429752022

Но к концу 1970х продуктов становилось все меньше и меньше, а очереди все больше и больше. И вот сейчас, когда я вошёл в магазин, увидел около пары отделов толпу жаждущих что-то купить. Пройти в зал самообслуживания с расставленными стеллажами, с продуктами в рюкзаке я не мог, поэтому просто прошёлся по отделам, которые располагались около высоких зеркальных окон магазина.

И остановился у отдела, где давали бройлерных цыплят. И размечтался, как куплю эту чудесную бело-розовую тушку, сварю бульон, а самого цыплёнка буду есть несколько дней. Крылышко, ножку, грудку. Или натру специями и зажарю в духовке. Ух, какая это будет вкуснятина! Но когда подошёл к концу очереди, на меня обернулась дородная дама и пробурчала:

— Просили не занимать.

— Почему? — удивился я, до конца работы магазина оставался ещё час, и я считал, что успею.

— Мало осталось.

— Может хватит?

— Вряд ли, — она безнадёжно махнула рукой, и отвернулась.

Конечно, мои мечты о бульоне рассеялись, как дым. Цыплята закончились ещё до того, как я оказался у прилавка. Я отошёл в сторону, ощущая ком в горле, и уже решил направиться к выходу, как меня схватила за руку женщина в пальто болотного цвета, с унылым усталым лицом, с большими мешками под глазами.

— Могу вам уступить цыплёнка, — очень тихо, почти на пределе слышимости пробормотала она.

Вытащила из сумки бело-розовую тушку, прикреплённую плёнкой к белой пенопластовой подложке.

— Сколько? — просто сказал я.

Она не стала говорить, лишь показала ладонь с пятью растопыренными пальцами. Венгерский бройлерный цыплёнок стоил три-шестьдесят, дороже, чем обычная советская курица с ногами, страшными мёртвыми глазами, гребешком и торчащими перьями, которые нужно было опаливать над газовой горелкой. Но дама хотела «наварить» на этом рубль.

— Покажите, — сказал я.

Она сунула мне цыплёнка, я пощупал кожу, вроде бы свежий. И протянул пятёрку. Положил бройлера в рюкзак. И направился к выходу. Теперь осталось лишь добраться до дома.

Но тут меня ждал облом. На остановке магазин «Ленинград» стояла толпа, жаждущих, как и я людей, уехать домой. Лязгая гармошкой, подошёл грязно-оранжевый «Икарус». Первая дверь почему-то не открылась, но все полезли в остальные. Я уже отвык от давки, езды, как селёдки в бочке и решил подождать другой автобус. Уселся на скамейку, вспоминая, как здесь будет меняться этот магазин. Исчезнут зеркальные витрины, все заделают наглухо металлическими щитами. И здесь появится отдел «Эльдорадо», где я куплю «оранжевый бокс» с Half-Life2 и Portal, дождаться продолжения халфы я так и не смог. А передо мной простирался пустырь, здесь вырастут многоэтажные офисные здания и двухэтажный автосалон из бетона и стекла, где я куплю свою первую иномарку.

Вид заслонил очередной автобус, но на этот раз 551, на нем я мог бы доехать до «Родионово», а оттуда дойти через пустырь пешком. В салоне просматривались пустоты, но мне стало лень, я ощущал себя невыносимо усталым и опустошённым. Следующий 443-к оказался тоже битком набитым, но из него вывалилась развесёлая кампания мужиков в количестве пяти, и я сумел протиснуться внутрь. Передал десять копеек на проезд, «Икарус» вздрогнул и потянул к мосту через канал Москвы, потом к кольцевой. Народ стал выходить, салон пустеть и к третьей остановке я даже сумел найти место, и расположиться с удобством. Прикрыл глаза, чтобы хоть немного отключиться от событий этого тяжёлого дня. Наш отъезд из Берлина, моё видение прекрасного подводного города. Вспоминать очереди в универмаге под мостом я не стал.

Но на следующей остановке, требовательный строгий голос заставил вздрогнуть и, открыв глаза, я узрел перед собой немолодую, худую даму в жилете, и длинной юбке.

— Предъявите билеты, граждане! — повторила она резким высоким голосом.

Я сунул руку в карман, вытащил билет, который мне передали и показал ей. Она схватила жадно и тут же злорадно оскалилась:

— У вас не тот билет! Не от этого кассового аппарата! Платите штраф, гражданин!

— Подождите, — не выдержал я. — Я же платил.

Вытащил из кармана все барахло, начал перебирать, и нашёл ещё один билет. Она схватила его, сравнивала с тем, что у неё был записан в блокноте и отчеканила:

— Это тоже не тот билет. Видите, серия не совпадает.

И я понял, когда передавал свои несчастные десять копеек, меня просто обманули, всучили старый билет. Я спорить не стал, потянулся за кошельком, вытащил десятку и протянул контролёру. У неё сразу вытянулось лицо, заморгала, поджала тонкие сизые губы.

— У меня нет сдачи! Найдите мельче. С вас рубль!

— У меня нет мельче, — объяснил я. — Все отдал в магазине.

Она что-то проворчала, достала из сумочки потрёпанный кошелёк, и отсчитала мне восемь рублей и мелочь, которую я даже пересчитывать не стал, а равнодушно сунул в карман. Вопросительно взглянул на женщину:

— Всё? Мучить меня перестанете?

— Мучить? — хмыкнула она. — Оплачивать проезд нужно! А не ездить зайцем!

— Я оплачивал, — равнодушно, без эмоций сказал я. — Народу было много, билет мне передали старый. Как я мог проверить?

— Хм. Придумали тоже. Билет подменили. Кому это надо?

Но что-то в её глазах мелькнуло, сочувствие что ли, или лишь намёк на это. Она выписала квитанцию на штраф, сунула мне в руки и вышла на следующей остановке.

Я вылез на конечной, поплёлся до своего дома. Наш гастроном уже закрылся, а я вспомнил, что не купил молока, чтобы сделать омлет. Но чувство голода уже притупилось, зато придавила свинцовая усталость. И когда я добрался, наконец, до своей квартиры, уже ничего не хотел, кроме того, упасть на диван и уснуть.

Но войдя в тишину квартиры, я все-таки заставил себя выложить на стол продукты, добытые с таким трудом, словно я, по крайней мере, завалил пару мамонтов. Принял душ, хотя едва не уснул под ним. И потом сделал себе яичницу, пожарил колбаски, наваял бутербродов. И когда запил все это кофе, то ощутил невероятное блаженство. И едва не расхохотался, вспомнив, что забыл взять из холодильника отеля в Берлине ту нарезку колбасы, которую купил по настоянию старушки из очереди. Она так хотела меня, бедного советского человека, угостить этим бесплатно!

И я уже переоделся в пижаму, и собирался лечь спать, как затрезвонил некстати телефон. Я дотащился до туалетного столика с зеркалом, где висел аппарат, который появился у нас совсем недавно, и я не совсем привык к нему. Поднял трубку и услышал сухой, строгий мужской голос:

— Олег Николаевич Туманов?

— Да.

— Вы не можете позвать к телефону Людмилу Дмитриевну? Она ваша жена?

— Жену? Не могу. Её дома нет.

— Вот как? И как давно её нет дома? — поинтересовался мужчина с явным беспокойством в голосе.

— Не знаю. Я только после обеда приехал из турпоездки. Из ГДР. Люды дома нет. И я не знаю, где она. А в чем дело? С кем имею честь?

Повисло тягостное молчание в трубке. Потом мужчина объяснил:

— Меня зовут Артём Васильевич Макаров. Я заместитель директора универсама «Ленинград». Людмила Дмитриевна уже третий день не появляется на работе. И мы не можем её найти. Дома у вас никто трубку не брал.

Внутри меня что-то сжалось, желудок свело спазмом. Если на работе не знают, где Людка, значит, что-то произошло. Неужели этот мерзавец, с которым я подрался на почте, осуществил свою месть?

Если понравилась глава, автору будет приятно, если вы оставите отзыв и поставите лайк. Все это радует автора и позволяет работать дальше