Март 1978, Берлин-Шереметьево-Глушковск

До Берлина мы добрались с Юргеном быстрее, чем за два часа, и без всяких приключений. Несмотря на то, что на некоторых отрезках автобана А13 попадались ограничение скорости до 130 километров. Наконец-то я вернулся к своим ребятам, которые встретили меня в гостинице дикими криками радости, что смутило меня. А Ксения с сияющими от радости глазами показала мне контракт на создание ещё одной линии одежды, и приглашение на ярмарку в Лейпциг.

В этот же день я съездил в психушку и забрал Генку Бессонова. Он казался пришибленным, расстроенным, что ничего так и не успел посмотреть, купить. Я не мог его ничем утешить. Не мог обнадёжить, что мы когда-нибудь вновь окажемся в Берлине.

Несмотря на то, что Юрген говорил, что в этот день мы выехать не сможем, оказалось, что все подготовлено. Я оставил спорткар на стояке отеля и начал собирать вещи. Брутцер за время моего отсутствия явно прикупил какого-то барахла и теперь у него кроме двух битком-набитых чемоданов оказался ещё и баул тоже с какими-то шмотками, коробками. И я с насмешкой ему сказал, что он не дотащит все это до аэропорта.

И после обеда к отелю подкатил роскошный туристический «Икарус», и мы загрузились туда.

«Икарус» пересёк почти весь Берлин от Александрплатц до пригорода. Большую часть времени мы ехали по набережной Шпрее, которая за высоким бетонным ограждением сверкала серебром под яркими лучами мартовского солнца. И мысленно я прощался с этим городом, со всей страной, которая так гостеприимно нас принимала. Даже несмотря на то, что пришлось неделю пролежать в реанимации. И вести бой с бандитами. Все это сейчас, казалось, невероятными приключениями, будто я видел это в кинотеатре, а не стал участником.

Автобус лихо катил по широкому автобану, в окружении рядов высоких деревьев, ещё с нагими кронами, смахивавшими на большие веники. За ними виднелись аккуратные ряды домиков под разноцветными крышами. Но вскоре они закончились. И по обеим сторонам шоссе до самого горизонта во всю ширь размахнулись поля, луга, пашни, ещё пустынные, не засеянные ничем, но без снега.

Уже слышался гул взлетающих и садящихся самолётов. И наш автобус завернул на широкую площадь, заставленную «Ладами», «Волгами», перед зданием из стекла и бетона с надписью: «Flughafen BerlinSchönefeld».

На табло я увидел наш рейс и порадовался, что сейчас, пока существует ГДР, есть прямой рейс в Москву, который длится всего чуть больше двух часов.

Я один из первых прошёл регистрацию, сдал свой чемодан, оставив себе сумку с магнитолой, и ракеткой. После паспортного контроля, где, по сути, меня совсем не проверяли, просто шлёпнули печать и выдали талон на посадку.

И я остановился около широкого панорамного окна, наблюдая, как взлетают и садятся самолёты с эмблемой авиакомпании ГДР — Interflug. И почему-то размечтался о том, как здорово быть лётчиком, кем я хотел стать в детстве. Эта мысль появилась, когда отец сказал, что в космонавты берут только пилотов истребителей. Но эта профессия казалась мне совершенно невероятной, несбыточной мечтой. Но наблюдая сейчас, как выруливает на взлётную полосу очередной Ил-62 я представлял себя в кабине этой громадины, за штурвалом, перед панелью с приборами. Потом, в 1979-м году я увидел наш боевик «Экипаж», и пожалел, что так и не осуществил свою мечту. Мне уже исполнилось тогда тридцать четыре.

И поймал себя на мысли, что сейчас-то мне только тридцать три, и оглушительный успех этого фильма впереди, Александр Митта лишь только снимает его, не подозревая, что создаёт шедевр на все времена.

— Жаль уезжать? — голос Брутцера вырвал меня из моих воспоминаний.

— Конечно. Здесь хорошо было.

— Говорят ты там в Дрездене каких-то бандитов поймал?

Я повернул к нему голову, бросив изучающий взгляд. Откуда, чёрт возьми, он узнал?

— Что смотришь? Думаешь о твоих подвигах никто не узнает? И не надейся. Нет, ты представляешь — приехал ты сюда, в Берлин, простым учителем, а уезжаешь героем ГДР! Это же, мать твою, представить трудно.

— А что мне это даст в Союзе? — усмехнулся я.

И представил встречу с новым директором Назаровым, нашей прежней командой учителей, которые наверняка уже вышли из больницы и теперь хозяйничают в школе. Но я постарался отбросить все эти печальные мысли, от предвкушения возвращения домой. Я соскучился по своей квартире, по школе, по запаху мела. И, конечно, по Марине. Будто не видел её сто лет.

Подходили и подходили другие пассажиры, вокруг меня сгрудились мои ученики, радостно обмениваясь впечатлениями о нашем пребывании здесь. Где-то поодаль стоял подполковник Селиванов, с двумя остальными КГБ-шниками. Смирнов казался совсем не печальным, не придавленным тем обстоятельствам, что пришлось, как и Генке Бессонову, провести все это время в психушке. И сейчас уже стало казаться, что я здесь пробыл не две недели, а всю жизнь.

Проводить нас пришёл Юрген, и Эльза Дилмар. Она принесла документы, по которым я смогу забрать машину, мотоцикл со спецстоянки в Москве, когда все оформят через таможню. Эльза улыбалась, но как-то через силу, а из глаз струилась неподдельная грусть. Я взял её руку, поцеловал, прижал к своей щеке. Я понимал, что скорее всего мы расстаёмся навсегда. И мимолётное это увлечение, которое не кончилось ничем для меня, оставит у женщины в душе болезненную рану. Но что я мог поделать? Крутить романы налево и направо не в моих принципах.

Наконец, женский голос на трех языках: немецком, русском и английском объявил посадку на наш рейс. Я пожал руку Юргену, и он взглянул тоже на меня с сожалением, как мне показалось. Не хотел меня отпускать?

Мы вышли наружу через терминал. Нам подогнали автобус, в который мы загрузились, и он мягко повёз нас к огромному белоснежному с красной полосой красавцу-лайнеру с надписью на носу, у кабины пилотов: Il-62. Я любил Ту-154, особенно после фильма Александра Митты, но знал, насколько этот самолёт плохо управляем, сколько с ним случалось катастроф. Так что Ил-62 мне нравился больше. Безопаснее.

Кроме нас в салоне оказалось не так много пассажиров. Я заметил только странного парня в светло-бежевом свитере грубой вязки, который вёл себя излишне нервно. Перед тем, как сесть на своё место, он остановился в проходе, огляделся. И только после этого занял кресло рядом с проходом. Напротив него села девушка, похожая на куклу — жёсткие тёмные волосы каре, словно парик, огромные подведённые черным глаза, очень высокий бюст, распирающий старомодную белую блузку, невероятно тонкая талия. Она кого-то напоминала мне, но я не мог точно вспомнить кого. Что-то из очень далёкого времени, из детства, юности?

Мы с Брутцером оказались рядом, только я сел у иллюминатора, и отсюда хорошо видел серую поверхность взлётно-посадочной полосы, часть крыла и сопла двух турбореактивных двигателей.

По проходу прошёл экипаж лайнера — четверо в темно-синей форме, видимо, первый и второй пилот, бортмеханик, радист, на обшлагах каждого четыре золотистых полоски, фуражки с гербом Interflug, и пять стюардесс, стройных, симпатичных девушки в темно-синих пиджаках, в белых блузках, в пилотках с тем же логотипом Interflug.

Взревели двигатели, лайнер вначале медленно, потом все быстрее и быстрее побежал по взлётной полосе. Оторвался от земли и начал набирать высоту.

Каждый занялся своим делом, в салоне висел гомон разговоров, весёлых вскриков. Кто-то уже задремал. Кто-то обратился к стюардессе, симпатичной улыбчивой девушке, у которой из-под пилотки выбивалась волна волос ярко-соломенного цвета. И она тут же принесла пассажиру на маленьком подносике бутылку воды, несколько бутербродов с красной икрой, сыром и колбасой.

Мы плыли среди пушистых облаков, скрывавших все, что находилось внизу. И, наблюдая это однообразие, я задремал. А когда очнулся, удивился, что в салоне стало темнее, словно пригасили свет. Бросил взгляд в окно и замер — там внизу тянулись не облака, ни леса, поля, а море, мрачная тёмная синь, едва прерываемая белыми бурунами высоких волн. Но откуда может быть море, если весь полет должен происходить над европейскими городами? Так, значит, я сплю. Скосил взгляд на Брутцера, но мой напарник дрых, откинув голову назад, сладко похрапывая. И все в салоне, казалось, спали.

По проходу прошла, чуть качая бёдрами, стюардесса, худенькая темноволосая девушка, несла на подносе грязные стаканы. Женский приглушенный вскрик. Звон разбитого стекла. И я глазам своим не поверил. Тот самый нервный парень в свитере вскочил, схватив девушку в мёртвый захват, ткнул ей под подбородок ствол револьвера. Я бросился к нему, и тут же споткнулся о что-то и проехался по полу, ободрав руки. Обернулся, увидев злорадный взгляд кукольный дамы. Пока вставал, парень со стюардессой уже исчезли в кабине пилотов.

И вдруг самолёт резко клюнул носом, ушёл в пике. Пассажиры проснулись, оглушил дикий крик, визг. Страшный удар о воду, и на мгновение все скрыла тёмная пелена. Но ледяная вода, хлынувшая в салон, обожгла как кипяток. Бешено работая руками и ногами, я выплыл через разбитый иллюминатор. А самолёт камнем ушёл вниз, и только какое-то лёгкое барахло всплыло наверх: женские сумочки, шарфики, какие-то коробочки.

Я выплыл наверх и увидел на островке впереди ярко освещённый маяк: высокую башню, каменным исполином она гордо возвышалась над этим пустынным местом. И ринулся туда, болтая ногами, работая руками. Выбрался по ступенькам наверх. Обернулся и замер, наблюдая, как полыхает страшное зарево на месте упавшего лайнера.

Но спасся я не один. Громкий плеск волн и по лестницам выбрался тот самый парень, что угрожал стюардессе и девушка с кукольной внешностью, которая поставила мне подножку.

— Ну что, Туманов, хочешь понять, почему ты спасся? Пойдём, мы покажем тебе кое-что.

Я подскочил к нему, схватил за шиворот, притянул и размахнулся, чтобы врезать в челюсть. Но он вдруг обмяк, и словно просочился сквозь мои пальцы. Исчез. И я услышал смешок за спиной. Резко обернулся.

— Какого черта вы устроили катастрофу⁈ — воскликнул я. — Зачем? Уроды чёртовы!

— Не торопись, красавчик, нас осуждать, — томно подала голос девушка. — Вначале узнай, кто мы.

Я остановился между ними, тяжело дыша.

— Комиссары времени? Раньше вы выглядели более достойно. Сейчас просто шуты ряженные, — я вложил в насмешку побольше ядовитого сарказма.

— Какой ты догадливый, Туманов. Просто умница, — куколка похлопала меня по щеке, но я с отвращением сбросил её руку.

— Пошли, Туманов, мы тебе кое-что покажем. Прекрасный подводный город.

— Идиотизм, никакого города под водой построить нельзя! Его раздавит толща воды. Я все-таки учитель физики.

— Разумеется, разумеется. Но только не сейчас, — подал голос парень. — Пошли, иначе замёрзнешь.

И только сейчас я ощутил, как пронзительный холодный ветер пробирает меня до костей, заставляя дрожать в мокрой одежде. И мы направились к высокому маяку, который выглядел скорее, как каменное изваяние с яркой звездой наверху.

Со скрипом открылись высокие двери из золотистого металла. И стоило мне вступить внутрь, как они с грохотом захлопнулись за спиной. Но тьму мгновенно разогнали ярко вспыхнувшие лампы, заиграла приятная старомодная мелодия. И я спустился вниз за парочкой странных существ, которые вели меня куда-то, словно бычка на убой. Но я шёл за ними, снедаемый любопытством, и не верил, что это явь, но если это лишь сон, то выглядел он невероятно реалистичным. Я ощущал запах воды, металла, мокрого камня.

— Батисфера? — спросил я. — Она доставит нас в этот город? А кто будет управлять?

— Я, конечно, — сказал парень. — Ты же уже догадался, кто я такой?

— Не собираюсь ничего угадывать, — буркнул я, усаживаясь на скамейку внутри батисферы. — Давай включай свою шарманку.

— Туманов, — девушка присела рядом, взглянула ласково, как кошечка, у которой наготове острые коготки, — Ну ты же знаешь, что это. Это возникло из твоего подсознания, эта иллюзия. Признайся.

Я промолчал и дождался, как этот ублюдок в свитере предсказуемо нажмёт рычаг. Со скрежетом закрылась выпуклая прозрачная крышка. Батисфера вздрогнула и начала медленно погружаться. Послышался свист и треск, словно включили кинопроектор, на прозрачном окне возникло изображение мужчины с усами, он только сказал одну фразу: «I’m Andrew Ryan.…», как парень опустил рычаг, и звук прервался:

— Ты же слышал это много раз, Туманов. Чего скрывать?

— Слушайте, что вы от меня хотите? — я откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди. — К чему это идиотское представление с катастрофой, батисферой?

Тем временем наша хрупкая скорлупка уже оказалась глубоко под водой, и я увидел, как перед моим взором проступили ярко освещённые башни с разноцветными изящно выполненными неоновыми вывесками — это чем-то напоминало центр Нью-Йорка, только скрытый под толщей воды. И между ними проплыл, медленно и лениво двигая хвостом, полосатый кит.

— Мы хотим кое-что предложить тебе.

Батисфера закончила свой путь, устремившись по металлическим направляющим к воздушному шлюзу. Со скрипом отошла створка. И я вылез в помещение вокзала, где на табло горели рейсы, на скамейках ожидали пассажиры.

Всю стену напротив выхода из батисферы занимала стеклянная стена, а за ней виднелись в ярком свете прожекторов высотки, в окнах горели огни. Я постоял рядом, ощущая, как захлёстывает восхищение человеческим гением, который смог это создать. Хотя понимал, это иллюзия, этого не может быть.

— Но ведь все-таки это красиво, Туманов? — услышал я негромкий, но режущий мне слух голос парня.

Я ничего не ответил, только зашагал через зал ожидания к выходу, прекрасно зная, что там за ним. И мои шаги гулко отдавались под сводами.

И вот он, величественный оформленный в стиле ар-деко многоуровневый зал с магазинами, барами, каскадами фонтанов. Здесь дефилировали статные мужчины в великолепно сшитых костюмах, невероятные красавицы в старомодных платьях начала века. Играла приятная мелодия, звучал нежный женский голос, в котором я узнал Дорис Дэй. Но больше всего изумляла не роскошь, не изящество линий, а тот факт, что все это находилось глубоко под водой, и за огромной стеклянной стеной поражая воображение вырастали высокие башни из камня и стекла с неоновыми вывесками.

— Ты можешь остаться здесь навсегда, — проронил молодой человек. — Здесь ты будешь вечно молод, вечно красив. Ты сможешь встретиться здесь с теми, кого любишь. Ведь там, где ты сейчас, ты будешь стареть день за днём, тебе будет сорок, потом шестьдесят, а потом ты превратишься в больного старика. И твоё сознание уже больше никуда не сможет переместиться. Никто не даст тебе ни второго, ни третьего шанса. Выбирай.

Я развернулся к нему, оглядел с ног до головы, обдумывая, почему они просто не уничтожат моё сознание? Что им мешает стереть меня из той реальности и изо всех других? Почему предлагают сделку?

Девушка вытащила из сумочки пачку, из неё — тонкую дамскую сигарету с золотым ободком на конце, молодой человек щёлкнул пальцами, и на кончике указательного вспыхнул огонёк. А куколка, чуть наклонившись, прикурила сигарету.

— За эту красоту и молодость придётся очень серьёзно заплатить, — сказал я.

— Да, это верно. Тебе это известно, — сказал этот ублюдок в свитере, как он раздражал меня. — Но ты ведь можешь предотвратить катастрофу здесь. Ты знаешь, что произойдёт. Ты сможешь сохранить этот рай.

— Я не хочу жить в раю. В иллюзии райского блаженства. Я хочу жить в обычном теле, в своём теле, и в стране, которая существует по-настоящему. И там предотвратить катастрофу. А не здесь.

— Ты не сможешь, — усмехнулась девушка. — Все в этом мире предопределено. Ты можешь наблюдать за событиями, но не изменять их.

— Моё вмешательство в жизнь в том мире помогло людям, — возразил я.

— Да, твои действия заставляют трепетать ткань пространства-времени. Реальность меняется. Но лишь для тебя. Вся цепочка главных событий остаётся незыблемой. Ты ничего не можешь изменить. Мы даём тебе шанс. Это место лучше, чем твоя квартира, где твоё сознание будет заперто навечно в крошечном мирке, из которого нет выхода. А если ты откажешься, то тебя ждут страшные испытания. И не факт, что они закончатся для тебя благополучно. Что скажешь?

— Нет. Я хочу вернуться назад, — твёрдо сказал я. — В своё тело, в свою страну, где у меня масса незаконченных дел. Понятно тебе, гнусное отродье⁈

Я сделал шаг к нему, схватил за ворот свитера, притянул к себе, разглядывая его физиономию, которая изменялась, словно созданная из песка, и струйки его текли, рисуя то одну личность, то другую.

Он отшатнулся и все вокруг начало таять, потекло словно цветные полосы по стеклу. Я тряхнул головой и открыл глаза. Сразу увидев перед собой встревоженные лица — Брутцер, стюардесса, сидевший передо мной на корточках перепуганный и бледный Аркаша Горбунов.

Заметив, что я открыл глаза, Брутцер отпихнул меня и буркнул:

— Ты задолбал уже, Туманов. Все нормальные люди спят, как люди, только один ты, как… покойник.

— Извини, Эд. Постараюсь в следующий раз умереть по-настоящему.

— Идиот! Я лучше сам тебя убью!

Я заметил, что его пальцы чуть дрожат, и похлопал его по плечу одобряюще, но он сбросил мою руку, и тяжело задышал.

— Все в порядке, — я слабо улыбнулся девушке, которая все равно с беспокойством вглядывалась в моё лицо. — Я в норме.

Я бросил взгляд в иллюминатор, заметив, что мы уже летим где-то в пригороде Москвы, и скоро уже аэропорт. Посетовал, что так не удалось поесть красной икры и вообще тех деликатесов, которые предлагала авиакомпания. Моё видение подводного города растаяло, как дым. Я опять отказался от сделки. Вернулся в этот мир.

Лайнер уже начал снижаться, сбрасывать скорость. И тут довольно жёстко сел на полосу, покатился вперёд, замедляясь. И, наконец, остановился. Мы вернулись. «Дорогая моя столица, золотая моя Москва».

Мы по обычаю разразились овациями в адрес экипажа, хотя я понимал, что они вряд ли это слышат. Но каждый полёт — это риск, пусть не такой большой как на земле, но все равно внутри каждого живёт страх.

Открыли двери, подкатили трапы. И мы стали спускаться. Подхватив свою сумку с магнитолой, которую так и не удалось послушать, я сошёл вниз, вступив на твёрдую землю и ликование охватило меня, когда увидел здание аэропорта с надписью «Шереметьево». Я дома, черт возьми. Я дома!

Рядом оказался Брутцер, бросил на меня изучающий взгляд, оглядел с ног до головы, словно боялся, что я опять хлопнусь в летаргический сон. И мы зашагали к зданию аэропорта.

Мы дождались, когда доставят наш багаж и отправились на таможенный досмотр. Я прошёл его быстро. Хотя боялся, что таможенник, высокий офицер со строгим выражением лица, увидев томики Ахматовой, Булгакова, посчитает их контрабандой. Но нет, он шлёпнул мне печать, и я присел со своим чемоданом, ожидая Брутцера.

Увидел, как Ксению встречает мать и Воронин. Он схватил девушку в охапку, и не стесняясь проходящих пассажиров, впился ей в губы. Она обвила руками его за шею, прижалась. Остальных моих подопечных встречали родители, у кого мать, у кого отец, или бабушка. Всех расхватали. Потом я вышел к ним и произнёс короткую речь, закончив словами, что завтра всех жду на занятиях. И чтобы никто не отлынивал. Мы много пропустили, придётся догонять. Но все нестройным хором закричали, чтобы я не волновался, что все придут и все нагонят.

— Ну, пойдём на такси, — предложил Брутцер, оказавшись рядом со мной.

Он выглядел усталым, бледным, лицо мокрое. Видно, на таможне ему пришлось понервничать.

— Нет, я на автобусе поеду. На фиг мне твоё такси.

— Да, пойдём, герой ГДР! — ухмыльнулся он, стукнув меня по спине.

Мы вышли из здания аэропорта, и, увидев длиннющую очередь на такси, я увидел, как у моего спутника страдальчески вытянулось от досады лицо.

— Ну ладно, Эд, бывай. Надеюсь, что мы с тобой продолжим сотрудничество? Ты как?

— Конечно, Олег. Как договорились, буду вести у вас театральный кружок.

— Спасибо тебе.

Мы обнялись, похлопали друг друга по спинам и я, подхватив свой чемодан, направился к остановке 551 автобуса. Подкатил бело-красный «ЛАЗ», и я зашёл внутрь, ощущая эти родные запахи сидений из кожзаменителя, сладкий привкус бензиновых паров. До остановки «Родионово» я доехал минут за двадцать, наблюдая за окном пустырь, на котором лишь сорок лет возникнут новостройки, торговый центр «Мега» с «Ашаном», Икея, Оби, автосалоны, Леруа. А сейчас на фоне голубого неба с пушистыми облаками я видел лишь сиротливо торчащие бело-коричневые высотки.

И вот я дома. Лифт, обдавший меня застарелым амбре из мочи, со скрежетом утащил меня на шестой этаж. И я вдавил кнопку дверного звонка. Услышал, как трель его наполнила тишину квартиры. Но ничего не произошло. И тут меня прошиб холодный пот. Ведь у меня нет ключей. То есть ключи от старого замка лежат у меня в сумке, но жена явно сменила дверь, на другую, металлическую. И сама куда-то намылились. Не представляя, что буду делать сейчас с чемоданом, надавил на кнопку сильнее.

И тут послышался лязг открывшейся двери. На пороге квартиры рядом стояла соседка — полная дама в длинном до полу бордовом бархатном халате, с высоким начёсом темных с проседью волос. Обвела меня равнодушным взглядом.

— Чего трезвонишь? Люды нет. Вот тебе ключи она оставила.

Она сняла связку со стены и сунула мне в руки.

— Спасибо! — я готов был расцеловать эту строгую даму.

Я открыл дверь, вошёл в прихожую, поразившись мёртвой тишине. Заглянул в большую комнату — кровать застелена, все убрано. Но жены нет. Сняв куртку, прошёл на кухню, заглянул в холодильник — там лежал засохший кусочек сыра в прозрачной коробке. И больше ничего. Ни сосисок, ни пельменей, ни кефира или молока, ни даже яиц. В хлебнице — остаток батона за 18 копеек, затвердевший до состояния камня. А есть хотелось нестерпимо. Время уже близилось к вечеру, а я успел только позавтракать. Чертыхнувшись, я выдвинул ящик кухонного стола, вынул сетчатую авоську, но потом положил обратно, решив взять рюкзак. Вытащил из встроенного шкафа. Если я иду в поход за едой, то набью всем, что попадётся под руку.

Спустившись вниз, задумался, ехать ли на мотоцикле, или на автобусе? Но вначале решил зайти в гастроном поблизости. Заскочив внутрь, я поразился — в хлебном отделе на полках сиротливо лежали вчерашние батоны, булки, в молочном отделе потёкшие пирамидки молока. За прилавком скучала немолодая полная продавщица в грязноватом халате, а на витрине были красиво выложенные сырки «Дружба». И мне почему-то захотелось расхохотаться. Меня соблазнял роскошной жизнью в городе под водой из вселенной игры «Bioshock», а я обменял это на эту реальность.

Но тут вспомнил, что недавно за мостом через канал имени Москвы построили большущий универсам, и там бывает и колбаса, и сыр, и масло. И решил сразу направиться туда.

Я добрался до конечной остановки, где дождался оранжевого «Икаруса», заляпанного грязью так, что казалось, он начал смахивать на пятнистого жирафа, взбежал в салон, бросив в кассу десять копеек, и уселся у окна, наблюдая за окном серые пятиэтажные дома, девятиэтажки. Вырулили на Ленинградку. И я подумал: «Здравствуй, родина, принимай своего блудного сына. Я твой по-прежнему, тебя люблю я вновь…»

Если понравилась глава, автору будет приятно, если вы оставите отзыв и поставите лайк. Все это радует сердца автора и позволяет работать дальше