Встречаемся глазами.

У меня во рту пересыхает. Сдвинуться при всём желании не могу.

— Ещё ближе, — тихо произносит он.

И все-таки подчиняюсь, делаю ещё шаг, и тогда он обхватывает свободной рукой мои бёдра, притягивает к себе так, что я оказываюсь прямо между его разведённых в стороны ног. Дыхание сбивается, внутри всё сжимается в тугой ком.

Никита опускает ладонь на мою лодыжку, его пальцы медленно скользят вверх по коже, задирая подол платья.

Я сглатываю, пытаясь справиться с волной волнения и предвкушения, разрывающей меня изнутри.

Пальцы Никиты скользят всё выше, оставляя после себя полосы жара на коже. Я замираю, не решаясь ни дышать, ни пошевелиться — единственное, что сейчас кажется мне настоящим, это его ладонь и тонкий шёлк, который вздрагивает при каждом невесомом движении.

Он фиксирует меня, не давая ни отступить, ни сбежать взглядом. Я слышу его дыхание — оно глубокое и чуть замедленное, как будто он смакует каждый момент нашей тишины.

— Красивая, — хрипловато говорит он, взгляд становится ещё темнее, словно штормовое море.

Я нервно облизываю губы. Меня бросает из жара в холод: страх, предвкушение, новый страх, и снова утопающая в сладкой слабости волна.

Он проводит рукой по внутренней стороне моего бедра, чуть сжимает его, не сводя с меня тяжелого, требовательного взгляда. Сердце бешено колотится, горячая волна накатывает в висках, дыхание становится коротким и прерывистым.

Я пытаюсь что-то сказать, но могу лишь выдохнуть, слова застревают где-то в горле.

— Ты готова на всё? — его голос становится глубже, почти шёпотом.

Я киваю, несмотря на внутреннюю дрожь. На самом деле я не понимаю, на что именно готова — но уже не могу остановиться.

— Вслух скажи, Ника.

— Да… — выдыхая, подтверждаю, почти не узнавая свой голос.

— Разденься, — произносит он хрипло, отпуская меня и откидываясь обратно на спинку кресла.

Замираю, мешкаю на секунду-другую — мозг лихорадочно вычерчивает образы, стыд борется с желанием, предчувствие сдается напору действия. Я знала, эта встреча не про воспоминания и не про пустые разговоры, но не думала, что всё начнётся так прямо, без лишних слов.

Никита вскидывает бровь, его взгляд напоминает мне — я только что сама вызвалась быть готовой на всё. Сейчас отступать глупо, унизительно и... уже невозможно.

Я стою перед ним, чувствуя, как жар стыда перемешивается с дрожью предвкушения. На секунду хочется спрятаться, натянуть на себя этот тонкий шелк посильнее — и одновременно снять его, шагнуть в неизвестность, где нет ничего, кроме его взгляда и моих быстрых, рваных вдохов.

Тяжело дыша, я цепляюсь пальцами за тонкие бретели платья. На секунду встречаюсь с его глазами, ищу там одобрение, поддержку, будто это что-то большее, чем просто приказ. Но в его взгляде ничего лишнего, только ожидание и уверенность, что я сделаю этот шаг.

И я делаю.

Я медленно стягиваю бретели с плеч, сперва одну, затем второю, и они скользят по коже до локтей. Ткань легко соскальзывает с тела, оставляя меня почти обнажённой — только в тонких стрингах и босоножках. Ощущаю, как на коже проступает рябь холода, а на щеках — румянец волнения.

Никита не двигается, просто смотрит, будто смакуя каждую секунду моего смятения и смелости. В комнате становится неестественно тихо — слышно только моё неглубокое дыхание, учащённое сердцебиение и какое-то гулкое внутреннее эхо, отдающееся до кончиков пальцев на ногах.

— Охуенная девочка, — наконец произносит он, голос становится чуть мягче, теплее, с оттенком одобрения, от которого по спине пробегает дрожь.

Янковский смотрит на меня долгим, внимательным, прожигающим взглядом. Я чувствую себя одновременно уязвимой и желанной, как будто на грани между смущением и внутренней готовностью наконец сдаться этим ощущениям.

В его глазах нет ни тени сомнения, только уверенность, будто он действительно видит меня насквозь, знает все мои стыдливые мечты и самые запретные желания лучше, чем я сама. В этот момент мне кажется, что я лишена любого привычного щита, и это пугает меня до дрожжи.

Он медленно расстёгивает оставшиеся пуговицы на рубашке, не сводя с меня взгляда, достаёт её из-под ремня. Затем бряцает пряжкой, всё такой же спокойный, серьёзный — без единой улыбки на лице. Аккуратно расстёгивает пуговицу на брюках, вжикает молнией. И, слегка приподняв бёдра, стягивает вниз брюки сразу вместе с чёрными боксерами.

Я настолько шокирована, что приоткрываю рот, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Никита лениво проводит кулаком вверх-вниз по своему уже наполовину вставшему длинному члену — и всё это время не отрывается от моего взгляда, настойчиво, почти вызывающе смотрит мне прямо в глаза.

Жар волной накрывает меня с головы до ног, дыхание сбивается, внутри разгорается странное, нестерпимое волнение. А Никита остаётся непроницаемым — на его лице не отражается ни тени смущения, ни намёка на нервозность, только холодная уверенность, которой хочется подчиниться не меньше, чем отвернуться.

— Хочу, чтобы ты мне отсосала, Ника, — с лёгкой хрипотцой произносит Ник. И это единственное, что выдаёт его внутреннее напряжение — всё остальное в нём по-прежнему остаётся сдержанным, уверенным, почти безэмоциональным.

Я моргаю в замешательстве, сглатываю, и, словно переступая через внутренний запрет, осторожно опускаюсь на колени между его ног. Сердце стучит громко, в животе — зыбкая дрожь. Никита одной рукой продолжает поглаживать свой член, другую опускает на мою грудь, совершенно уверенно и властно, будто оценивает, как она ложится в его ладонь.

Его пальцы чуть сжимают, затем начинают медленно играть с соском, мягко перекатывая его между пальцами. Я чувствую, как мурашки бегут по коже. Судя по лёгкой ухмылке и внимательному взгляду, он вполне доволен — и этим жестом, и моей реакцией.

Мои руки сами собой упираются в его бёдра, ища хоть какую-то опору. Нос щекочет резкий, мускусный запах мужчины и его возбуждения, перемешанный с тонким ароматом чистого белья. Я продолжаю смотреть в глаза Ника, цепляюсь за них, как за последний якорь — но всё равно периферийное зрение невольно фиксирует его твёрдый член, который теперь находится прямо напротив моего лица. От осознания этого факта по телу пробегает горячая волна, а внутри всё становится зыбким и слабым, я словно на грани обморока.

Не знаю, что именно сейчас так на меня воздействует. Я ведь не девственница, и опыт оральных ласк у меня есть. Но то, как всё происходит сейчас — его прожигающий взгляд, эта безоговорочная уверенность, моя собственная уязвимость и почти осязаемое атмосферное напряжение — всё это заставляет меня внутри истерично дрожать, будто я впервые в жизни переступаю незнакомую, тревожную для себя границу.

Без поцелуев, прелюдии и прочей атрибутики, я ощущаю себя странно уязвимой и обнажённой не только телом, но и эмоционально — словно перед ним не осталось никаких заслонов, ни привычной защиты, только сдерживаемое дыхание и пульсирующее ожидание под кожей. Страх и в озбуждение смешиваются, и от этого мне становится ещё страшнее, и одновременно — чуть легче признаться себе в своей слабости.

Ник просто ждёт — он не тянет меня за затылок, не даёт никаких команд, не навязывает силу, как когда-то делал Глеб. Боже, зачем я вспомнила о нём именно сейчас? Но именно из-за него я и оказалась в этой точке: стою на коленях перед Янковским, и собираюсь удовлетворить его своим ртом за финансовое вознаграждение.

Докатилась.

С этой мыслью скулы сводит внутренней яростью и горечью, но я делаю то, что выбрала сама — пусть будет хотя бы иллюзия контроля, пусть будет ощущение, что хоть раз всё зависит только от меня. Чтобы наконец перестать метаться в своих страхах и сомнениях, я тянусь рукой к его члену, и Ник, почувствовав мой порыв, убирает свою ладонь, позволяя мне единолично взять инициативу.

Я обхватываю нежную, упругую кожу у основания и, не позволяя себе медлить, без лишних прелюдий, без предупреждения — вбираю его член в рот. Он крупный, длинный, с ярко проступающими венами, горячий и тяжёлый на языке. Это ощущение одновременно пугает, волнует и остро заводит. Я чувствую чужое возбуждение.

Рецепторы словно взрываются от терпкого, чужого вкуса и ощутимого давления на нёбо и язык. Дрожь проносится по всему телу, как электрический разряд — от кончиков пальцев до внутренней стороны бёдер.

Я это сделала. Теперь отступать бессмысленно, давать заднюю уже просто-напросто глупо — точка невозврата пройдена.