Прошло два дня, а я до сих пор вспоминаю в мельчайших деталях тот вечер с Ником. Как я сидела между его ног, ощущая странную смесь уязвимости и власти, будто всё происходящее стоило ровно столько, сколько он был готов за это заплатить. Перевод в сто тысяч рублей после той ночи стал молчаливым подтверждением. Это действительно имело цену.

Я мысленно считаю: ещё четыре таких вечера — и кредит будет закрыт. Интересная арифметика, одновременно пугающая и удивительно простая. Обменивать себя на свободу — порциями, по частям, по чьей-то цене.

Иногда мне хочется смеяться и плакать одновременно. Всё происходящее со мной кажется сюрреалистичным: неужели любой долг теперь можно измерить в минутах секса? Неужели моё спасение умещается в несколько встреч и переведённых сумм?

Я думала, что буду чувствовать стыд или отвращение. Но оказалось — внутри слишком много усталости, чтобы ещё и ругать себя. Два дня я прокручивала детали в голове: его взгляд, прикосновения, уверенные ладони, голос, прошлое смятение и внутренний азарт. Странная смесь эмоций — от смущения до возбуждения, где-то на грани между страхом и новым опытом.

Странно, но вместо униженности появилось тревожное ощущение власти и контроля. Я будто впервые получила в руки простой механизм: захотела — получила деньги, захотела — на какое-то мгновение вернула себе силы, уверенность и иллюзию свободы. Теперь каждое движение, каждый поступок казались пронизаны отчётливой логикой: моё тело — это не про унижение, а всего лишь инструмент для решения проблем.

Почти всю сумму я тут же перевела на счет банка, с облегчением глядя, как уменьшается кредитная нагрузка. Это удовольствие — впервые за долгие месяцы. Я не вздыхала так свободно, наверное, с тех пор, как за меня проблемы решала мама. А теперь я взрослая и решаю их по-своему. Пускай таким нетривиальным и спорным способом.

Я не первая и не последняя. Таких историй намного больше, чем принято говорить вслух. У каждого есть своя арифметика выживания — у кого-то она просто честнее перед самим собой.

И всё же… Я застряла в каком-то неопределённом состоянии. Тогда, в тот вечер, нас прервали, когда всё только начиналось. Ему позвонили, он резко собрался, стал каким-то сухим и деловым, попросил меня быстро одеться. Всё время, пока вёл меня к машине, был полностью поглощён своим разговором, словно забыл о моём существовании. Уже в автомобиле бросил коротко: «Я свяжусь с тобой». А через час на мою карту пришли деньги.

За эти два дня, кроме частично закрытого долга, в моей жизни ничего не изменилось. Вчера я была в университете, общалась с куратором по диплому. Защита через две недели — нужно немного подправить текст и морально подготовиться. Я готовилась не один месяц, поэтому мне уже хочется просто поставить точку и получить свой диплом.

Сегодня я отработала первую смену в кафе — всё как всегда: заказы, привычные лица, запах кофе и выпечки. Кажется, ничего особенного не происходит. Всё идёт по кругу. И только я сама внутри — будто уже другая.

Одна встреча, один вечер — и я изменилась. Катя ничего не спрашивает, хотя за завтраком ловлю её внимательный взгляд. Она, возможно, всё понимает, но не лезет с вопросами, и за это я ей благодарна. Мне пока и рассказывать нечего — вдруг Янковский просто передумал? Заплатил — и забыл.

Но всё меняется, когда я сижу за ноутбуком, пытаясь сосредоточиться на тексте диплома. Слова вовсе не складываются: мысли далеки от темы “Ответственность за коррупционные преступления”. Вдруг приходит сообщение от Ника:

“Можешь сейчас говорить?”

Я нервно прикусываю губу, быстро отвечаю:

“Могу”.

Отодвигаю ноутбук, взгляд прикован к экрану телефона. Как только напротив моего ответа появляются галочки прочтения, телефон звонит. Я отвечаю на втором гудке.

— Привет.

— Привет.

— Чем занимаешься? Как прошли эти два дня?

Наш разговор складывается удивительно легко. Мы говорим спокойно, почти по-дружески, без лишней напряжённости: как будто всё, что было до этого, вдруг отступило на второй план. Я ловлю себя на том, как легко рассказываю ему про свой диплом, как улыбаюсь, вспоминая нелепый спор со своим куратором, Петром Станиславовичем, которого Ник, конечно же, помнит ещё со времён университета. В телефоне его смех звучит неожиданно мягко, искренне, в голосе проскальзывает особая тёплая нотка. Мне вдруг приятно и странно волнующе оттого, что он слушает меня так внимательно — будто это действительно важно.

Приходит пауза, она кажется чуть дольше обычной. За ней следует совсем другой вопрос — острый, будто скользящий по коже:

— А как ты смотришь на то, чтобы сегодня вместе поужинать? Просто поговорить.

Я замираю, ощущая внутри неуверенный, но волнующий трепет. По спине прокатывается горячая волна: мне непривычно, что он говорит это так спокойно, без напора и подтекста — просто голос, просто приглашение.

— Я согласна, — отвечаю слишком быстро и сама улыбаюсь в трубку.

— Только не наряжайся, — предупреждает он, — это обычный паб, никакого официоза.

— Договорились.

Через час я стою на пороге паба. На мне простые синие джинсы, белый топик, а сверху — оверсайзная рубашка-марлевка. Мне кажется, я выгляжу просто и естественно, без лишней вычурности или попытки произвести впечатление. Главное — мне самой в этом образе по-настоящему удобно и спокойно, словно я наконец позволяю себе быть такой, какая есть.

Оглядываюсь и вижу Ника за столиком у окна. Сегодня он тоже в простом стиле кэжуал: джинсы, белая футболка без принтов. Его волосы лежат чуть небрежно, словно он только что вышел из душа и просто встряхнул их рукой — так и высохли, легли как придётся. Почему-то возникает желание пригладить их пальцами, просто коснуться.

Он выглядит расслабленным и удивительно простым. На миг мне даже кажется, будто мы снова студенты, случайно встретились после пар, чтобы просто поболтать о жизни. К ак только наши взгляды пересекаются, уголок его губ приподнимается. Это привет?

Ну, привет, Янковский.

Я подхожу к столику, чувствуя себя гораздо увереннее, чем в тот вечер в гостинице. Теперь я твёрже стою на своих двоих — пусть внутри всё равно скребётся лёгкая дрожь.

— Привет, — негромко говорю я, встречаясь с ним взглядом и усаживаясь напротив.

— Привет, Ника, — отвечает Ник и неотрывно смотрит мне в лицо, словно ища что-то новое, что-то, что поменялось во мне за эти пару дней.

Его взгляд медленно скользит ниже, останавливается на моей груди, и внутри меня что-то вздрагивает — соски будто помнят прикосновения его пальцев. Внизу живота закручивается спираль возбуждения, пробегает волной к самому центру, в мои трусики. Я машинально сжимаю бёдра, но под его проницательным взглядом любое притворство теряет смысл.

Между нами начинается та самая, знакомая по недавнему прошлому, едва уловимая дрожь, приятное щекочущее напряжение. Всё остальное — шум паба, голоса за соседними столиками, — будто исчезает, остаётся только он, его взгляд и ощущение, что в любой момент эта искра может вспыхнуть пламенем.

Меня спасает официант, который подходит к нашему столику и готов принять заказ. Я с благодарностью переключаю внимание на меню, стараясь отвлечься от жара под кожей. Слышу, как Ник спокойно заказывает стейк и тёмное нефильтрованное пиво. Я выбираю горячий салат и светлое фильтрованное.

На губах Янковского мелькает почти тёплая улыбка, когда он замечает мой выбор:

— Рад, что ты не изменяешь своему выбору в напитках.

Я пожимаю плечами:

— От игристого и вина у меня только голова болит, а пиво — минус на весах и хорошее настроение.

На наш столик ставят два бокала — тёмное и светлое. Я аккуратно беру свой, пальцы почти дрожат, словно по коже прокатывается разряд.

— Ты хотел поговорить, — осторожно напоминаю я, пытаясь сохранить спокойствие в голосе, хотя внутри всё замирает и сжимается в тревожном ожидании.

Он не отвечает сразу — ловит мой взгляд, а потом медленно проводит пальцами по краю своего бокала, будто играет с паузой, натягивая незримую струну между нами. В этот момент напряжение становится почти осязаемым.

— Хотел. Ещё тогда, в номере… — он чуть усмехается, и этот жест обостряет ожидание. — Но стоило тебе появиться в том платье, и ни о чём другом думать уже не мог.

Я напрягаюсь, слегка подаюсь вперёд, чувствуя, как внутри начинает подниматься знакомая дрожь — смесь предвкушения, желания и острого, почти опасного волнения. Всё это переплетается с тонкой нитью страха, создавая внутри странный, щекочущий коктейль.

— А сейчас? — мой голос звучит тише, почти шепотом.

Я понимаю, что специально провоцирую его, будто нарочно подливаю масла в огонь нашего напряжения. Сознательно делаю шаг навстречу этому риску. Я знаю, это опасная игра, и всё же не могу остановиться.

Ник не отводит взгляда, говорит чётко и медленно, будто ставит окончательную точку:

— А сейчас, Ника, я только и думаю о том, как ты выглядела на коленях передо мной.

У меня перехватывает дыхание, сердце будто вышибает воздух из груди. В ушах гудит кровь, а кожу тут же обдаёт жаром — тонкой, ослепительной волной, от которой хочется сжаться от смущения и в то же время... не отводить глаз.