С момента, как я припарковался у дома Ники, прошло уже больше двух часов. Машины во дворе меняются местами, как фигуры на шахматной доске: кто-то выезжает, кто-то паркуется, кто-то сдаёт задом по пять минут, пытаясь втиснуться между соседскими машинами.

За это время я, кажется, запоминаю каждую деталь в радиусе видимости: облупленную лавку у подъезда, перекошенную горку на детской площадке, пацана в красной кепке, который дважды чуть не попал своим мячом по переднему бамперу моей машины. Но за что бы я ни цеплялся взглядом, мысли всё равно крутятся только вокруг Покровской.

Так было в универе. Так происходит и сейчас.

Я должен был предупредить её до того, как она узнала это не от меня.

Я должен был приехать раньше. Сразу, как услышал в трубке её "иди к чёрту". Но у меня, как обычно, нашёлся список причин, которые я могу перечислить даже во сне: отец, партнёры, сделки, Власовы, эта вынужденная помолвка, которая должна была снять фокус и успокоить рынок.

Я всё сделал правильно — если смотреть глазами людей, которые привыкли мерить жизнь рисками. Только вот Ника — не риск. Она живой человек. Мой.

И самое мерзкое — я сам довёл её до того, что она перестала быть моей по факту, а осталась только в голове. По привычке. По праву, которое я себе придумал.

Телефон лежит на пассажирском сиденье экраном вниз — как мина. Я не трогаю его, потому что знаю: если открою, увижу то, от чего внутри снова начнёт чесаться злость. Оля, отец, письма, напоминания. Мир, в котором я обязан быть собранным. И рядом с этим — Ника, которая просто хотела, чтобы я не врал. И выбрал просто её.

Я уже ловил себя на том, что прокручиваю разные сценарии встречи. Как будто можно заранее отрепетировать разговор с человеком, который не желает тебя ни видеть, ни слышать.

Я уже собираюсь выйти из машины, чтобы размять ноги, когда во двор плавно въезжает чёрный Лексус. Тачка останавливается у того самого подъезда, в котором, как я знаю, Покровская живёт с матерью.

Почему-то я не выхожу. Остаюсь в салоне, будто приклеился к сиденью, и просто смотрю.

Словно чертов сталкер.

Из водительского выходит светловолосый парень с аккуратной стрижкой. Лет двадцать пять. Высокий, подтянутый, в серых брюках и футболке того же оттенка — слишком собранный для обычного таксиста и слишком уверенный для случайного попутчика.

Ещё до того, как открывается пассажирская дверь, я подаюсь вперёд, почти упираясь грудью в руль, и впиваюсь взглядом туда, где он протягивает руку — галантно, отработанным жестом.

Первое, что я вижу, — тонкая кисть и нога в босоножке. И мне даже не нужно видеть лицо: я уже знаю, что это она.

Моя Ника.

Она выходит в струящемся летнем платье ярко-жёлтого оттенка, с распущенными волосами. Делает то самое знакомое движение, от которого у меня всегда что-то щёлкает внутри: заправляет выбившуюся прядь за ухо. На плече — маленькая сумка, в другой руке — телефон, который она прячет в той самой сумке. Ника улыбается, когда парень что-то ей говорит. Улыбка лёгкая, живая. Та, которую я слишком хорошо помню — и слишком давно не видел.

И вместе с этой улыбкой приходит другое ощущение — как нож под рёбра: она улыбается не мне.

На секунду я пытаюсь убедить себя, что это водитель. Бизнес-такси. Просто знакомый. Кто угодно — лишь бы не то, что начинает складываться в голове.

Она же не могла так поступить или могла?

Блондин тем временем открывает заднюю дверь, достаёт оттуда букет — большой, собранный со вкусом, явно не у бабушки с вокзала (ничего не имею против) — и протягивает ей.

И в этот момент версия про таксиста умирает сама собой.

Ника принимает цветы, прижимает к груди, говорит что-то — по губам вижу "спасибо". Парень отвечает, улыбается, и она смеётся — коротко, искренне, запрокинув голову. Смеётся так, как смеялась когда-то. Только теперь — не со мной.

Пальцы сжимаются на руле до побелевших костяшек. Я выдыхаю с шумом, пытаясь взять эмоции под контроль, но получается плохо: в груди поднимается плотная, горячая злость, перемешанная с ревностью и чем-то ещё — мерзким, потому что это чувство вины.

Кто этот, блядь, такой?

И самое неприятное — что я даже не имею морального права так думать. Я сам поставил себя в позицию человека, которому нельзя ревновать. Потому что официально я состою в других отношениях. В тех, где я «официально» помолвлен с другой.

Парень тянется к ней руками — сначала к локтю, потом выше, к плечу, — наклоняется ближе, явно собираясь поцеловать. Ника не отскакивает и даже не отстраняется. Её плечи чуть поворачиваются к нему, как будто она позволяет сократить дистанцию.

И в этот момент меня окончательно сносит.

Я понимаю, что сейчас поступаю как последний идиот. Но тело реагирует, наплевав на доводы рассудка.

Это я мудак.

И я резко бью по клаксону.

Звук рвёт воздух двора, как сирена.

Блондин дёргается, отшатывается и оборачивается в мою сторону. Ника тоже вздрагивает, крепче прижимая букет к груди, и её взгляд пробегает по машинам, пока не находит мою.

Мы встречаемся глазами через лобовое стекло.

Она бледнеет так быстро, будто увидела не живого человека, а привидение.

И в какой-то степени я чувствую себя именно так: тенью из её прошлой жизни, которая внезапно материализовалась у неё во дворе, чтобы напомнить о себе самым отвратительным способом — сигналом, ревностью и запоздалым раскаянием.

Я вижу, как у неё дрожат пальцы на стеблях букета. Как она машинально делает шаг назад — не к подъезду, а в сторону, будто выбирает дистанцию. Выражение её лица сменяется на холодный. Таким можно резать, когда принято решение.

Такой взгляд я уже видел раньше — в тот день, когда поцеловал её в первый раз, а она меня отшила.

Я глушу в себе желание выскочить из машины в туже секунду и вцепиться в ситуацию руками. Это будет выглядеть как нападение. Как контроль. Как то, чего она так не хотела.

Но и сидеть дальше я не могу.

Отпускаю руль. Пальцы деревянные. Сердце бьёт не в груди — в горле.

Делаю вдох и открываю дверь. Душный воздух двора ударяет в лицо, возвращая ощущение реальности. Под ногами щёлкает гравий. Захлопываю водительскую дверь, делаю шаг в их сторону и даю себе установку не вести себя как пещерный человек.