Месяц назад

На часах без пяти семь, когда я переступаю порог родительского дома. Днём звонила мама, сказала, что они с отцом будут ждать меня на ужин.

Я попытался отмазаться — сослался на работу, усталость, встречи, — но она спокойно предупредила:

— У папы к тебе серьёзный разговор. Лучше приезжай.

Пришлось согласиться. В офисе его уже не было после обеда, перехватить заранее не получилось, а откровенно игнорировать такой заход — себе дороже.

Из прихожей привычно доносится запах полироли и маминого рагу — мяса, овощей, специй. В любой другой день это заставило бы мой желудок с благодарностью отреагировать. Но сейчас, как бы я ни любил мамину готовку, я чувствую, что сегодня мне и кусок в горло не полезет.

Снимаю ботинки, ставлю рядом с отцовскими идеально выровненными туфлями.

— Сынок, проходи, — выглядывает мама из кухни, вытирая руки о полотенце. Подхожу, целую в щёку. Она приобнимает, как обычно, но держит на долю секунды дольше, чем всегда — пальцы чуть сильнее сжимаются на моём плече. — Ужин уже почти готов, — говорит. — Отец в столовой.

Киваю и заворачиваю в столовую — и сразу понимаю, что это не “просто семейный ужин”.

Стол накрыт праздничнее, чем обычно: скатерть, салаты в стеклянных мисках, горячее в керамике, аккуратно разложенные приборы. И главное — не три, а четыре сервировки. Четыре тарелки. Четыре бокала.

Сжимаю челюсть.

— Будут еще гости? — спрашиваю, глядя на отца, хотя уже и так всё ясно.

Он сидит во главе стола, чуть откинувшись на высокую спинку стула, в руках держит бокал с виски. Отец просто кивает:

— Да. К нам кое кто присоединится.

— И я могу узнать — кто?

— Конечно, сын, — спокойно отвечает отец и в этот момент в прихожей звенит дверь. — Вот и она.

Мама идёт открывать. Я ещё не слышу слов, только приглушённый женский голос, но уже знаю, кто там. Внутри неприятно царапает, потому я не ожил снова встречаться с моей бывшей.

Через пару секунд в дверном проёме появляется Оля. Она, как всегда, выглядит так, будто только что вышла из салона: вечерний сияющий макияж — подчеркнутые скулы, идеальная кожа, блеск на губах, — волосы уложены легкими волнами, ни одной выбившейся пряди. На ней черное платье до середины бедра, сидящее как влитое, подчеркивающее узкую талию талию и стройные длинные ноги.

— Добрый вечер, Александр Геннадьевич. Никита, — её кошачий взгляд на мне задерживается на секунду дольше, чем на отце.

В глазах ни тени неловкости, как будто она сюда приезжает каждый день.

— Добрый вечер, Оленька. Ты как раз вовремя, — отвечает отец вставая, чтобы поприветствовать Власову поцелуем в щеку.

Появляется мама, с блюдом в руках, пахнет печеным мясом и картофелем. Ставит на середину стола, оглядывает нас троих и натянуто улыбается:

— Раз все в сборе, можно и начинать.

Я перевожу взгляд с матери на Власову, чувствую, как под кожей поднимается знакомое напряжение, и всё-таки спрашиваю прямо:

— Зачем ты здесь? — спрашиваю я прямо, не пытаясь сделать вид, что рад её видеть.

Она слегка приподнимает подбородок, и её губы изгибаются в подобии улыбки:

— Я тоже рада тебя видеть, Ник, — парирует он. — Но если коротко, то потому что так нужно.

— Я её пригласил, — спокойно говорит отец, ставя точку в разговоре. — Нам всем нужно серьёзно поговорить.

Как я и думал.

Мама опускается на стул сбоку и так старательно поправляет край салфетки, будто от того, насколько ровно она лежит, зависит исход разговора.

Я сжимаю пальцы на спинке стула, пытаясь удержаться от того, чтобы не развернуться и не уйти.

— Я слушаю, — говорю, чувствуя, как внутри всё начинает собираться в тугой, неприятный узел.

— Сядь, — отец кивает подбородком на стул напротив.

С шумным выдохом обхожу стул и опускаюсь на напротив отца. Оля занимает место справа от меня, сдвигает стул ближе к столу — двигается спокойно, как будто это её обычное место здесь. Мама подливает в мой стакан воды из графина. Стекло звенит о край, я киваю ей в знак благодарности и делаю два больших глотка — горло пересохло так, будто до этого час спорил, хотя я ещё не сказал почти ничего.

Отец допивает свой виски, ставит бокал точно на подставку, чуть поворачивает его, словно выравнивая.

— Ты и так всё знаешь, — говорит он, обращаясь исключительно ко мне. — Как обстоят дела в компании. Уренгой, сопутствующие объекты, кассовые разрывы. Без денег Власовых нас бы уже прижало. Кредитная линия под вопросом, банк давит. Партнёры задают лишние вопросы.

Да, я это всё знаю. Знаю лучше, чем большинство его топов. Но сейчас он подаёт это так, словно это исключительно мои косяки, а не общая зона ответственности, над которой мы оба работаем.

— И плюс ко всему, — продолжает он, глядя прямо, — у нас ещё и информационный повод, за который тебе стоит сказать спасибо своему выбору женщин.

В висках начинает неприятно пульсировать. Пальцы сами сжимаются в кулак под столом.

— Я этим занимаюсь, — отрезаю. — ИТ, безопасность, пиар — все в теме. Вопрос локализуем.

— Ты тушишь пожар, — спокойно уточняет отец. — А я спрашиваю о том, как сделать так, чтобы дом дальше стоял.

Он делает акцент на последнем слове, словно читает лекцию студенту.

Оля слегка откашливается, привлекая внимание, и поворачивается ко мне:

— Ник, — начинает мягко, почти ласково, — сейчас всем нужен понятный сигнал, что у тебя всё под контролем.

— Какой ещё сигнал? — смотрю на неё. Голос звучит жёстче, чем я планировал, но уже поздно.

— Семья, — отвечает отец вместо неё. — Стабильность, надёжный тыл. Всё, что любят наши партнёры. — Он смотрит на меня из-под нахмуренных бровей — так, словно я тринадцатилетний мальчишка, стащивший у него коллекционный коньяк: — Ты был помолвлен с Ольгой. Об этом все знали. Вопрос свадьбы какое-то время висел в воздухе. Сейчас — идеальный момент, чтобы его закрыть.

Усмехаюсь, но выходит сухо, без тени юмора:

— Идеальный момент? На фоне всего этого дерьма?

— Не идеальный, — вмешивается Оля. — Зато очень правильный. — Она чуть склоняет голову, мягко улыбаясь: — Ник, я правда желаю тебе и твоей семье только добра. Я хочу помочь.

— Став моей женой? — не выдерживаю. — Тебе самой не смешно?

Она едва заметно качает головой, не теряя самообладания:

— У нас с тобой был союз, — подчёркивает. — И, по-моему, очень неплохой. Мы вместе вели проекты, вместе светились на мероприятиях. Мы умеем выглядеть парой, не ломая себя. То, что между нами произошло, — да, глупость. Но твой статус и мой — это ресурсы. Сейчас ими можно воспользоваться.

Каждое её слово звучит, как пункт стратегии из презентации: логично, по полочкам, с итогом выгода для всех. В этом она сильна: всё превращать в схему, где эмоции — только мешающий фактор.

Перед глазами вместо схемы встаёт Ника. И осознание того, что она в эту схему не вписывается.

— История с видео, — продолжает Оля, чуть сжав губы, — уже вылезла в те круги, куда не должна была. Единственный рабочий выход — полное опровержение твоей связи с этой девушкой.

— Её зовут Ника, — цежу сквозь зубы. Ладонь сама сжимается в кулак на столе так, что костяшки белеют.

Мамины тонкие пальцы тут же накрывают мою руку — осторожно, как будто боится спугнуть.

Я выдыхаю, расслабляю пальцы и машинально сжимаю её ладонь в ответ. Этот жест не успокаивает — только подчёркивает, как сильно нас всех втягивают в одну воронку.

— Ника — прекрасная девушка, — спокойно произносит мать, глядя на отца, — но сейчас правда нужно сместить фокус. Оля права.

Качаю головой и осторожно высвобождаю руку. Ощущение — как будто меня тихо и вежливо сдают в аренду.

— Если мы сейчас объявим о свадьбе, — снова вступает Оля, и голос у неё уже чуть мягче, почти сочувствующий, — все увидят, что это была утка. А тебя есть настоящая невеста. Что у нас — серьёзные отношения.

Я усмехаюсь уголком губ, но в этом нет ни капли улыбки:

— Вообще-то я уже в отношениях, — говорю ровно, не отводя взгляда. — И не с тобой.

Отец сжимает губы в тонкую линию, взгляд становится холоднее. Мама делает вид, что поправляет салфетки на столе, слишком долго выравнивая и без того ровный угол — классика её поведения, когда эмоций больше, чем ей комфортно показывать.

— Я знаю, — спокойно отвечает Ольга. Ни дрожи, ни обиды — будто мы обсуждаем чужую сделку. — Это временное решение, Ник.

Она вздыхает, но голос остаётся всё таким же устойчивым, деловым:

— То, что происходит с этой… Никой, — всё-таки произносит имя, — это ад для неё. Её жизнь, её тело выставили напоказ. Ей сейчас не до светских раутов. Она сама не понимает, чего хочет, кроме того, чтобы её оставили в покое.

— Осторожнее, — выдыхаю я хрипло.

Внутри всё сжимается, словно кто-то изнутри сжал сердце кулаком. Любая тень снисходительности в её голосе в адрес Ники звучит, как пощёчина.

— Я не про неё, — Оля делает жест в сторону, будто отодвигает тему. На деле лишь имитирует шаг назад. — Я про тебя. Ты сейчас разрываешься между ней и компанией. И в этой истории проигрывают все.

Отец подаётся вперёд, локти упираются в подлокотники кресла:

— Никита, скажу прямо. Я не против того, чтобы ты кого-то любил. Хоть десять раз, хоть каждый год по новой. Это твоё личное дело. Но ты несёшь ответственность не только за свои чувства. За людей, за компанию, за наше имя. — Он смотрит жёстко, без привычных отступлений: — Все мы делали выбор, который нам не нравился. Компромиссы, сын. От них никуда.

Слово компромиссы звучит, как приговор. Как будто меня уже отправили отбывать срок, а приём — просто формальность.

— И сколько продлится ваше временно? — спрашиваю, чувствуя, как раздражение схлопывается в ледяную усталость.

— Подпишем два-три ключевых договора, — отвечает отец, будто зачитывает выдержку из плана. — Успокоим тех, кого надо. Дальше будем смотреть. Никто тебя не заставляет жить в этом браке до пенсии. Но сейчас этот шаг просто необходим.

Оля говорит тише, но твёрдо, каждое слово выверено:

— Я не жду от тебя большой любви, Ник. Я не идиотка. Но в этой истории я на твоей стороне. — Делает короткую паузу и добавляет: — Это брак, который даёт обоим ресурс. Остальное — ты решишь сам, когда всё утрясётся.

Мама смотрит на меня так, что внутри всё сдвигается на сантиметр вбок: в её взгляде одновременно и сожаление, и надежда, и “пожалуйста, не поссорься с отцом”. От этого хочется выйти на балкон и закурить, хотя я не курю. Просто, чтобы занять руки и не дать себе взорваться.

— Решил? — спрашивает отец. Тон спокойный, будто интересуется, какой соус я выберу к мясу. Но взгляд — стальной, давящий. В нём нет вопроса. Там — ожидание нужного ответа.

Я перевожу взгляд с него на Олю, на её выпрямленную спину, ровный подбородок, взрослую уверенность. Потом — на маму, которая опускает глаза в тарелку, лишь бы не встречаться со мной взглядом.

— Я подумаю, — говорю наконец, тяжело сглотнув, потому что горло будто перетянули ремнём.

Фраза звучит нейтрально. Почти дипломатично. Но мы все за столом прекрасно понимаем: сейчас я медленно проглатываю уже принятое решение.

И от этого на душе так мерзко, что меня почти физически тошнит. Виски в бокале отца, салаты, горячее у мамы — всё разом превращается в бутафорию на фоне одного вопроса: как я вообще смогу открыть рот и сказать об этом Нике?