Ник

Набираю Нику с разных номеров, пока она не уходит в глухую оборону.

Сначала с личного — короткие гудки, сброс. Потом с рабочего. Потом с городского из приёмной. Каждый номер улетает в бан так быстро, будто она дежурит над телефоном и вычёркивает меня из жизни по мере поступления.

Ситуация дерьмовая. Во всех смыслах.

Пробиваю ещё два номера — через IP-телефонию и старую симку, которой почти не пользуюсь. Хватает ненадолго. Пара попыток, и эти каналы она тоже режет. Закрывается последовательно, методично, как человек, который не в аффекте хлопнул дверью.

Для неё это выход.

Для меня — стена.

Номера её матери у меня нет. И, если честно, лезть туда без её согласия не хочу. Катя тоже делает вид, что меня не существует: сообщения остаются непрочитанными, звонки сбрасываются через два гудка. Я, привыкший получать ответы максимум через час, впервые сталкиваюсь с тем, что меня принципиально игнорируют.

Ника прячется, как загнанный зверёк, а я сижу в Москве и играю в “контролирую ситуацию”. На деле же контроль у нас обоих на нуле.

От этой мысли внутри поднимается знакомая тяжёлая волна злости — на себя, на Глеба, на весь этот цирк с бизнесом и помолвкой. Но под злостью есть другое, более тихое и неприятное ощущение: страх. Страх, что в какой-то момент она решит, что без меня ей… легче. И тогда все мои умения решать вопросы окажутся никому не нужными.

Я очень хорошо понимаю: бегать от этого бесконечно не получится ни у неё, ни у меня.

Единственное, что остаётся, — ехать лично. Адрес прописки Покровской у меня есть. Но при этом сам вырваться не могу.

Сейчас для меня Москва — не просто точка на карте, а облезлый, но жизненно важный якорь. Власовы, отец, контракты, “спасённый” бизнес… Красивое слово для того, что я жонглирую чужими ожиданиями и своими решениями, как горящими факелами. Малейший неверный шаг — и всё летит в тартарары: и сделки, и репутация, и семейные договорённости, в которые меня уже вписали без права вето.

А я сплю в Никиной квартире.

Да, не в своей — в этой, которую снимал для неё. В которой её нет уже несколько недель.

Постель давно утратила её запах. Остались только мой одеколон и нейтральный аромат стирального порошка. Но именно здесь я вообще могу уснуть. В своей квартире я, по ощущениям, просто хожу кругами, как зверь в клетке: стены давят, мебель раздражает, порядок бесит. Здесь хотя бы есть иллюзия, что она только вышла и вот-вот вернётся, чтобы обнять меня после целого дня разлуки. Мозг цепляется за эту картинку, как за единственный успокоительный кадр.

Её вещи всё ещё здесь.

Половина гардеробной — её футболки, сарафаны, джинсы. Несколько вешалок с платьями, которые я помню на ней по вечерам. На полке в ванной — её шампунь, резинки для волос, крем с дурацким запахом сладкой ванили, который мне почему-то нравится именно потому, что это её запах.

И за всем этим она даже Катерину не присылает. Никого.

Просто исчезает. Отрезает целый кусок своей жизни и меня из него — заодно.

Первая неделя — ад из работы и попыток дозвониться. Я на автопилоте езжу между офисом, встречами и Никиной квартирой, где валюсь на кровать в два часа ночи, уставившись в её потолок. Вторая — тихая, вязкая злость на самого себя и на обстоятельства: на Глеба, на Олю с её рилсами, на отца, на все эти “надо”, из-за которых я оказался в этой идиотской помолвке. На третьей начинаю понимать простую вещь: если я сам к ней не приеду и не посмотрю ей в глаза, ничего уже не исправлю.

По телефону это не решается.

Сообщениями — тем более.

Сорваться из столицы получается только спустя три недели, когда календарь уже дотягивается до последнего месяца лета. Официальная легенда — еду на объект, лично посмотреть. Реальная цель — один конкретный адрес в Смоленске.

До этого грёбаного города решаю ехать за рулём. Сам.

Мне нужно время одному — без Оли, без отца, без чатов.

Пять часов дороги, чтобы разложить всё по полкам в голове и честно ответить себе на один вопрос: готов ли я вытащить Нику обратно в свою жизнь до конца, а не наполовину, как сейчас.

Пока нажимаю на газ и смотрю в ленту трассы, внутри зудит только одно — я уже и так знаю ответ.

Асфальт стелется под колёса ровной лентой, за окном — чужие города, заправки, поля, придорожные кафе. Поймал себя на том, что еду практически в тишине: радио отключил, плейлист не включил. Только гул мотора, шорох шин по трассе и редкие звонки по блютузу — от отца, от отдела. Мои ответы — короткие, чёткие, стандартные, как по заученному скрипту.

А сам считаю километры до Смоленска и гоняю в голове один и тот же вопрос: что, чёрт возьми, я скажу ей в своё оправдание.

Перебираю варианты — по одному. Про так пришлось, про бизнес, про иначе не получилось, про всё это временно. И чем дольше кручусь вокруг этих формулировок, тем жалобнее они звучат. Даже в моей собственной голове это убого: как будто взрослый мужик оправдывается перед девчонкой словами уровня “это всё не то, что ты думаешь”.

Я прекрасно понимаю, что для неё важен не набор правильных аргументов, а факт: есть кольцо на чужом пальце и есть тишина с моей стороны вместо нормального разговора. И то, что я называю “вынужденным решением”, с её стороны выглядит как предательство.

И от того, что я это понимаю, легче не становится.

К вечеру въезжаю в город. Смоленск встречает меня серыми панельными коробками, аккуратными частными домами на окраине и южным, липким воздухом, который сразу прилипает к коже под рубашкой.

В навигаторе — её адрес. Я уже знаю этот дом почти на память по фотографиям и выписке из Росреестра, но всё равно проверяю маршрут, словно это может дать хоть какую-то иллюзию контроля.

Паркуюсь во дворе, глушу мотор и какое-то время просто сижу в машине, держась за руль так, будто он помогает не потерять опору. Салон остывает медленнее, чем мне хотелось бы, воздух густой, вязкий, липнет к коже под рубашкой.

Тянусь к бардачку за запасной мобилой — на случай, если вдруг она всё-таки ответит с незнакомого номера.

Выбираюсь из машины, хлопаю дверью тише, чем обычно. Двор привычно типовой: три подъезда, несколько приор, нагло припаркованных прямо на половине пешеходной дорожки, детская площадка с перекошенной горкой и облезшими качелями, свежевыкрашенная зелёная лавка под окном.

Секунду просто стою и смотрю вверх на окна. Понятия не имею, какие из них её. Не знаю, смотрит ли она сейчас вниз, видит ли мою машину, меня, и решает — выходить или нет.

Подхожу к её подъезду, нахожу глазами на домофоне нужные цифры, набираю номер её квартиры.

Гудки.

Один. Второй. Третий.

Никто не отвечает.

Жму ещё раз. Прислушиваюсь, как будто от этого что-то изменится.

Тишина.

Опоздал? Она уже уехала обратно в Москву? Или просто сидит наверху и смотрит на этот самый домофон, догадываясь, что это я, и принципиально не подходит?

Ни один из вариантов мне не нравится.

Возвращаюсь к машине. Сажусь за руль, но не завожусь. Смотрю на подъезд через лобовое, чувствую, как в груди, вместо привычной уверенности, расползается пустота.

Отбиваю пальцами по рулю простой ритм — лишь бы занять руки — и решаю ждать.

Если она действительно живёт здесь, рано или поздно вернётся.

Хотелось бы, конечно, раньше, чем никогда.