— Ника, я до рынка, пойдёшь со мной?

Сплёвываю косточку в миску, отрываюсь от “Клона” и перевожу взгляд на маму. Пара секунд просто смотрю, потом качаю головой. Выходить из дома сегодня совсем не хочется, тело словно налито свинцом.

— Не сегодня, мам, — тихо говорю, утыкаясь взглядом обратно в экран.

— Купить ещё черешни? — не сдаётся она, уже на ходу надевая лёгкую ветровку.

Смотрю на тарелку: на дне сиротливо валяются всего пару ягод, вишнёво-чёрные, с блестящей кожицей.

— Можно, — киваю.

— Хорошо. Что-то ещё взять?

Задумываюсь на пару секунд.

— Сливочный брикет, — прошу. — Этот, как раньше, в бумажной обёртке.

Мама улыбается уголком губ, взгляд теплеет:

— Поняла. Будет.

Дверь хлопает мягко. Я перевожу взгляд на окно.

Сегодня пасмурно. Небо серое, как выцветшая простыня. Уже второй день моросит дождь.

Настроение у меня такое же — вязкое, серое и тягучее.

Последние дни я только и делаю, что ем. После того как меня выворачивало несколько дней, что даже запах чая казался преступлением, а теперь организм будто мстит — требует своё. То хлеб с маслом, то кашу, то опять эту черешню, которую можно поглощать килограммами. Я не встаю на весы, но уверена: там плюс. И не маленький.

Слушая вполуха монолог Назиры о том, как несправедлива к ней судьба, я открываю ленту соцсетей и бездумно листаю её. Реклама, мемы, чьи-то дети, кошки, собаки, марафон по саморазвитию, сторис одногруппников с баров. Всё сливается в одно липкое информационное пюре.

И вдруг алгоритмы решают, что самое время добить меня. Сердце делает лёгкий спотык — будто на долю секунды оступается.

Натыкаюсь на рилс с яркой блондинкой, и её закадровый голос я узнаю сразу. Почему-то не свайпаю дальше, а смотрю. Словно мазохистка.

Власова Ольга мягким, мотивирующим тоном вещает о том, что жизнь — удивительная штука, и когда, кажется, в отношениях уже поставлена точка, это вполне может оказаться всего лишь запятой. Что если вы встретили “своего” человека, держитесь за него. Ведь “любовь — это прекрасно”.

И вишенка на торте — всё это идёт под видеоряд с Янковским. Рестораны, дом, машина. Мелькают кадры, где он открывает перед ней дверь, смеётся за общим столом, ведёт за руку по какому-то холлу. Финальный кадр: Ник — в светлой рубашке и пиджаке, обнимает её за талию. Она слегка разворачивается к камере, второй рукой демонстрирует помолвочное кольцо на безымянном пальце. Крупный бриллиант ловит свет так, что даже через экран режет глаза.

Косточка от черешни внезапно оказывается у меня во рту слишком крупным инородным телом, я почти давлюсь. Со злостью выплёвываю её обратно в миску так, что сок брызжет на пальцы. В груди пусто и одновременно горячо, как от плохо заваренного чёрного чая: терпко, обжигающе и неприятно.

На пару секунд замираю, глядя на застывший кадр, где он держит её так, как когда-то держал меня. В висках пульсирует, в горле поднимается знакомый ком.

Делаю скрин экрана. Рука дрожит, но я всё равно открываю чат с Ником и отправляю ему картинку с одной фразой:

“Что это значит?”

Тонкая зелёная галочка, вторая. Словно у него не просто включены уведомления на мои сообщения — будто он реально ждёт, когда я ему напишу.

Несколько секунд ничего не происходит. Я успеваю почувствовать, как у меня липнут к экрану подушечки пальцев, пока сжимаю телефон. И в этот момент на дисплее вспыхивает входящий вызов: Никита.

Отвечаю на втором гудке — не из вежливости, а потому что первая реакция была сбросить.

— Ника… — он даже не здоровается. — Это не то, что ты думаешь.

Голос хрипловатый, уставший, но уверенный. Как будто это он сейчас имеет право меня успокаивать.

— А что я должна думать, Никита? — спрашиваю тихо, максимально ровно, хотя внутри всё скручивает в тугую петлю. — Красивый рилс о вашей неземной любви, на сотни просмотров, под вдохновляющую озвучку. Очень убедительно.

На том конце линии тихий вдох, короткий, сдержанный — я почти вижу, как он сдвигает челюсть.

— Так пришлось сделать, — произносит он, подбирая слова, как будто от этого что-то зависит. — Это просто показуха. Между нами с тобой ничего не изменится.

Слова бьют так резко, словно по лицу прилетает пощёчина.

— Показуха? — переспрашиваю, чувствуя, как голос всё-таки предательски подрагивает. — Ты будешь женат на другой женщине. А я кто тогда? Деталь к декорации? Твоя любовница в съёмной квартире?

Слово “любовница” даётся тяжело, как будто я проглатываю наждачную бумагу. Во рту тут же становится сухо. Словно мы возвращаемся туда, с чего всё началось.

— Это временное решение, Ника, — его голос делает попытку стать жёстче, рациональней, деловым. — Пойми. Иначе не получилось. Оля… помогла мне спасти бизнес.

Вот оно что.

Чётко и честно.

Бизнес.

— Когда я его погубила, да? — режу. — Почему не договариваешь фразу до конца?

Тишина — ровно на пару секунд. Я слышу, как он медленно выдыхает через нос, будто считает до трёх, чтобы не сорваться.

— Я не виню тебя, Ника, — тихо произносит он.

По тону понимаю: он действительно так считает. Но мне уже всё равно, верит он себе или нет — я не могу это принять.

— Как благородно, Янковский, — выдыхаю с горькой усмешкой. — Не винит он…

Перед глазами всплывают все наши ночи — когда он засыпал, уткнувшись носом мне в шею, утренние завтраки, его ленивое “иди сюда” и тот разговор на “Амелии”, где нам вдруг стало по-настоящему спокойно вдвоём.

И, конечно, секс. Много секса. Разного — нежного, яростного, спонтанного, когда мы не успеваем дойти до спальни. Вся эта физическая близость, от которой у меня подкашивались ноги и в какой-то момент казалось, что между нами уже нет никаких границ — ни телесных, ни эмоциональных.

И поверх всего этого — рилс с кольцом и чужой аккуратной улыбкой в камеру. Как будто поверх наших ночей кто-то наложил чужую глянцевую картинку и одним движением стер меня из кадра.

— Когда тебе взять билеты в Москву? — спрашивает он вдруг, буднично, как будто мы обсуждаем логистику командировки, а не моё место в его жизни.

— А зачем? — горько усмехаюсь, упираясь пятками в край дивана, будто это может удержать меня от крика. — Гулять на твоей свадьбе я не планирую. Как и согревать твою постель, пока ты будешь с другой, тоже не горю желанием.

— Ника, — в голосе появляется раздражённая нота, вплетённая в усталость. — Я куплю билет, ты приедешь — и мы всё решим. Обещаю.

Обещания…

Как будто можно решить факт штампа в паспорте так же, как согласовать поставку труб или подписать допсоглашение.

Я смотрю на беззвучно шевелящиеся губы актёров в «Клоне» и вдруг очень ясно понимаю: именно так я и выгляжу со стороны — как героиня дешёвого сериала, которая всё ещё верит, что её любовь сильнее чужих контрактов.

— Иди к чёрту, Никита, — говорю тихо, но предельно чётко, расставляя каждую букву, как точку. — Ты и так уже всё решил.

И, прежде чем он успевает что-то ответить — сбрасываю звонок. Экран ещё секунду горит его именем, потом темнеет, отражая только моё собственное лицо — бледное, с прикушенной губой.

Он перезванивает. Я сбрасываю.

В пальцах неприятно покалывает, но я довожу этот импульс до конца: открываю профиль контакта, нахожу строчку “Заблокировать” и жму.

Лишь бы не пожалеть.

Лишь бы не потянуться к этому чёртову “разблокировать”, когда станет особенно пусто.

А то, что станет, я даже не сомневаюсь.