Наша студенческая идиллия с Макаровым продлилась чуть больше двух лет. Глеб таскал меня за руку на выставки, вечеринки, смело знакомил со всеми, кого знал. Мы вместе сбегали с пар на кофе и болтали о будущем, сидя на холодных ступенях общежития. Он обещал, что когда его бизнес взлетит, мы уедем в путешествие, купим квартиру, заведём кошку и больше никогда не будем бояться раннего утра и новых вызовов.

Он умел убеждать — заразительно, страстно, легко. Сначала попросил взять первый кредит на свой новый проект — “всего на чуть-чуть, совсем скоро закроем, у меня уже договорённость с инвестором”. Потом прибавился ещё один. Всё казалось обоснованным, необходимым, временным. На фоне Глеба даже Катя с её авантюрами и “бартерами” казалась взрослой и прагматичной — её рекламные акции были просто игрой по сравнению с моими “долями в стартапе”.

Я верила. Я не видела того, что видели другие: как Глеб толкал меня на дополнительную работу, как мои деньги утекают не на мечту, а на бесконечные “инвесторские ужины”, дизайнерский “мерч” или просто покрывают его расходы на жизнь “на широкую ногу”. Всё оправдывалось будущими успехами.

А потом, одним днем, Глеб просто уехал на Бали.

“Дорогая, мне нужен отдых, я перегорел, выдохся, ты же меня понимаешь…” — он исчез сначала из моего дома, а потом и из жизни. Не вернул ни себя, ни деньги, ни даже старую сим-карту, хотя поначалу я ещё продолжала тупо на неё звонить.

И вот остался только долг — полмиллиона рублей, который прицепился ко мне якорем и не собирался отпускать. Позже выяснилось, что я была вовсе не “ключом к счастью”. Были и другие — Настя с нашего потока, вайнерша Соня, девочка из спортзала. Каждой он рассказывал свои сказки о стартапах, временных трудностях и светлом будущем.

А Никита… Никита исчез из моего поля зрения почти сразу после выпуска. Я не слышала о нём ничего и была уверена — у него всё сложилось, у таких по-другому просто не бывает.

— Думай, что хочешь, Ник, — выдавливаю я наконец, чувствуя, что голос срывается, — у меня нет ни времени, ни сил спорить с тобой здесь и сейчас.

Я резко разворачиваюсь, почти бегу сквозь гудящую толпу к выходу. Блёстки фонарей в глазах, музыка, смех, Катя где-то в стороне смеётся с новым знакомым — всё это пролетает мимо, будто в затянутой плёнке. Я уже представляю, как выбегаю наружу, вдыхаю ночной воздух глубоко-глубоко, и мне хоть на мгновение становится легче.

Но не тут-то было.

Резкое, но мягкое прикосновение — рука Никиты останавливает меня у самого выхода. В его взгляде прячется сдержанная сила. Ник не давит, не захватывает, но становится рядом — как та тень, из которой не выбраться, даже если очень захочешь. Всё остальное исчезает: я, он — и только дрожащий свет на стеклянной двери.

— На что ты готова ради денег, Ника? — Ник смотрит мне прямо в душу, и его холодный, почти стеклянный взгляд невозможно выдержать.

Я чувствую, как плечи рефлекторно вжимаются, хочется стать маленькой, незаметной, чтобы он перестал видеть меня насквозь.

Собирав волю в кулак, напрягаю каждый нерв, чтобы выглядеть уверенно, хотя сердце гремит в ушах. Моя рука стискивает ремешок клатча так сильно, что пальцы ноют.

— Ты что-то конкретное предлагаешь? — выдавливаю наконец, стараясь не отвести взгляда, не выдать слабость.

Он медлит, чуть улыбается уголком губ — эта полуулыбка только сильнее раздражает и будто подчеркивает неравенство наших позиций.

— Всё просто, Ника. Ты наконец-то становишься моей девочкой, а я решаю твои проблемы.

Я вздрагиваю, будто от пощёчины. Всё внутри обрывается, замолкает. На какое-то мгновение даже мысли замирают, уступая место тяжёлой пустоте — одновременно униженной и даже странно вызванной любопытством.

— Хочешь купить меня… — горько усмехаюсь, глядя куда-то в пол.

— А не за этим ты разве сюда пришла? — в его голосе скользит сарказм.

Я делаю шаг к двери, пытаясь вырваться, но он не отступает. Его взгляд — цепкий, пронзающий, он выше меня почти на голову, и мне приходится задрать подбородок, чтобы выдержать его прищуренный, внимательный взгляд.

— Я сюда пришла, чтобы перестать бояться, — вдруг слышу собственный голос и сама удивляюсь его искренности.

Слова слабы, подрагивают, но дальше отступать некуда.

Ник продолжает смотреть на меня внимательно, даже с каким-то сочувствием, будто видит во мне то, что мне самой страшно признать. В этот момент мне кажется, что он единственный способен различить во мне и боль, и упрямство, и усталую надежду.

Но этого не может быть! Я тут же стараюсь отогнать эти мысли — это всего лишь мои тайные желания, чтобы хоть кто-то понял меня, увидел настоящую, слабую, растерянную. На самом деле никто не способен так просто проникнуть за мой фасад, даже Никита. Всё это лишь отражение моей уст А лости и беззащитности — мне просто хочется поверить, что кто-то способен принять меня целиком, со всеми страхами, ошибками и тихой жаждой быть не одинокой.

— Страхом свои проблемы не решишь, — его голос становится удивительно мягким и почти ласковым, и от этого хочется разозлиться ещё сильнее, потому что такое обращение только добавляет смятения.

— А сексом решу? Или если просто стану "девочкой" для богатого мальчика из хорошей семьи? — в голосе столько боли и иронии, что трудно понять, что я чувствую больше — ненависть или отчаянную жалость к себе.

— Я не обещаю сказки, — отвечает Никита, едва заметно меняя интонацию. Его голос становится тише, почти доверительный, и это лишь ещё больше выбивает меня из равновесия. — Но обещаю, что твоя жизнь изменится.

В этом полутоне звучит нечто такое, что путает и пугает сильнее прежнего — будто он действительно готов изменить мою жизнь, но за эту перемену придётся расплачиваться собой.

Между нами разгорается молчаливая борьба взглядами — каждое движение ресниц, каждый вдох наполнены напряжением. Никто не собирается сдаваться, никто не уступает. Он по-прежнему ждет моего решения, а я, путаясь в эмоциях, хочу просто взять и послать его к чёрту, избавиться от этого давления.

— Ты так этого хочешь? Использовать меня… купить? Почему ты предлагаешь это мне? — мой голос дрожит, несмотря на все старания держаться уверенно.

Я сжимаю ремешок клатча, ногти впиваются в кожу. Слова вылетают слишком громко, на грани срыва. Это унижает меня сильнее любого счёта или долга — осознавать, что я для него всего лишь товар, который можно приобрести и использовать по своему усмотрению.

Он молчит, не перебивает, просто смотрит и ждёт, словно нарочно заставляет меня услышать отдающееся в висках собственное сердцебиение. Эта тишина кажется вечной и ещё сильнее обжигает, чем острые слова.

— Я не шлюха, чтобы ты обо мне не думал… — почти шёпотом вырывается у меня.

Голос предательски дрожит, губы подрагивают от напряжения и злости. Боль и стыд густым комом стоят в горле, и мне хочется исчезнуть, чтобы он не видел, как я уязвима.

— Я так не думаю, — спокойно, даже чуть теплее обычного, отвечает Никита, не сводя с меня взгляда. В его глазах нет ни капли презрения или насмешки — лишь усталость, некая взрослая твёрдость, которая недоступна мне сейчас. — До сегодня я, если честно, вообще о тебе не думал.

В его голосе нет осуждения — только прямая, резкая честность. Почему-то именно это задевает меня глубже всего, оставляя горькое жжение под кожей.