Сердце стучит где-то в горле, щеки горят от унижения и злости. Я петляю по залу, старательно делая вид, что любуюсь инсталляциями из живых цветов — огромные букеты, воздушные конструкции, переливы света на лепестках. Но на самом деле мне хочется превратиться в ту самую шаровую молнию и исчезнуть отсюда навсегда.

Катя тут же настигает меня. Её лицо тревожно-рассерженное, а голос звучит прямо у уха, чуть громче свиста бокалов:

— Ник, ну ты чего опять? — раздражение проскакивает сквозь заботу. — Это был твой шанс завести нужное знакомство! Ты забыла, ради чего мы сюда пришли?

Я сжимаю плечи, чувствую себя виноватой и усталой до дрожи.

— Я понимаю. Но, Катя… ну не могу я так, — шепчу, едва сдерживая слёзы. — Ну вот как — взять и сразу лечь под чужого мужика? Это же... неправильно.

— Не обязательно сразу спать с кем-то, иногда это просто приятное общение, флирт, знакомства, — Катя пытается убедить меня, но даже в её голосе сквозит неуверенность.

— Ты сама-то в это веришь, Кать? — я смотрю на неё с надеждой, будто сейчас услышу разрешение сбежать.

Катя тяжело вздыхает, качает головой:

— Потребности у мужиков разные бывают. И вообще, тебе просто иногда надо быть гибче. Вспомни свой долг. Или как твой бывший на Бали, пока ты гнёшь спину в кофейне и магазине в ночную смену? Ты же хотела вырваться отсюда, Ника!

Я отвожу взгляд, и на мгновение меня накрывает тошнотворная волна злости и обиды — на себя, на Глеба, на этот странный, чужой мир роскоши и сделок. Катя права: я действительно тону, и никакого света в конце тоннеля давно не видно.

— Пойду домой, Катюш, — выдыхаю я наконец, будто уступая собственной усталости. — Не могу, не моё всё это.

— Да как хочешь, — в голосе Кати звенит разочарование, она резко машет рукой. — Просто потом не ной, что денег взять неоткуда. Здесь любой может закрыть твои потребности, если ты сама того захочешь!

Я собираюсь ответить, хоть что-то возразить, но не успеваю — рядом возникает ещё одна тень, и новый голос резко разрезает наш диалог, словно нож по стеклу:

— Не ожидал встретить тебя здесь, Ника. Ещё и на охоте.

Я вздрагиваю, мне нужно пару секунд, чтобы узнать, кому принадлежит этот бархатистый, слегка насмешливый голос. И только потом доходит — это Никита.

Ник Янковский.

Друг моего бывшего парня. Тот, кого я когда-то, с удивительной легкостью для себя, отвергла, решив выбрать "кофе с молоком" вместо крепкого черного.

— Никита... — я моргаю, ловлю его взгляд.

Он действительно изменился — стал ещё красивее и взрослее. Широкие плечи, уверенная осанка, движения размеренные, наполненные внутренней силой. Его тело стало сильнее, крупнее, мужские черты лица — резче. Ухоженная щетина, прическа. Но взгляд… Взгляд остался прежним: чуть высокомерный, цепкий, холодный и при этом до дрожи изучающий, словно он без слов читает меня насквозь.

Я едва удерживаюсь на месте, чтобы не съёжиться от стыда и злости. Всё прошлое, всё унижение и боль вдруг поднимаются со дна, где я так старательно их прятала.

— Мы просто пришли потусоваться, — выдавливаю я, чувствуя, как голос слегка дрожит.

— Ну я так и понял, — ухмыляется Никита чуть в сторону, — Похоже, правильная девочка Ника больше не хочет трахаться бесплатно.

Мне хочется ударить его или хотя бы окатить бокалом шампанского — снять это напряжение, злость и стыд хоть такой детской, театральной выходкой. Гнев клубится где-то внутри, скребёт по рёбрам, но я почему-то остаюсь на месте, вцепившись пальцами в бокал так, что боясь, могу раздавить его в руке.

Я хочу что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу. Грудь сжимает, дыхание становится тяжёлым и неглубоким. Шум за спиной растворяется — остаются только его голос, пристальный взгляд и наши несовместимые воспоминания, словно паутина, где я вновь застряла.

Я, наконец, поднимаю голову, заставляю себя выпрямиться. В какой-то секундной отчаянной смелости выкидываю всё лишнее из мыслей и отрезаю жёстко — слова звучат неожиданно резко даже для меня:

— Это не твоё дело, Никита.

Он хмыкает, чуть наклоняет голову, смотрит на меня сбоку — взгляд внимательный, пронзительный, будто изучает меня до самых костей, анализирует, сколько во мне ещё осталось прежних мечтаний и принципов, и почему я всё ещё не сломалась.

— Разве? Ты же сама сюда пришла, — его голос странно мягок и одновременно холоден.

— Не ради этого, — бросаю зло, чувствуя, как пульс бешено стучит в висках. — Можешь не думать, что все девушки на подобных вечеринках одинаковые.

— Это тебе так удобнее думать, Ника? — в его голосе едва ощутимая усмешка, будто он получает настоящее удовольствие, наблюдая за моей борьбой с самой собой.

Меня бесит, что он прав — бесит то, как легко он разгадывает мою неуверенность, ловит самые слабые места, будто я для него открытая книга. На душе становится одновременно мерзко и обидно, а внутри медленно, но уверенно закипает раздражение — на него, на себя, на весь этот чужой, глянцевый, фальшивый мир, в который меня словно кто-то втолкнул без всякого спроса.

Я стою на месте, словно вросла в мраморный пол, и на миг перестаю слышать всё вокруг: музыку, смех, шелест дорогих платьев и даже возмущённое фырканье Кати, которую, к слову, именно в этот момент кто-то окликает по имени. Она привычно кивает в ответ и стремительно растворяется в толпе, оставляя меня наедине с Янковским и собственными мыслями.

В ушах всё затихает, а перед глазами вдруг проступает прошлое — поначалу яркое, обнадёживающее, наполненное смехом и иллюзиями, а потом… растерзанное чужой ложью и моей собственной наивностью. Чуть стоит моргнуть — и образы прошлого накрывают с головой, волной невидимой боли и разочарований.

У меня никогда не было богатых родителей, запасного плана, "волшебного чемоданчика", в который можно было бы спрятаться в трудную минуту, пересидеть бурю, переждать шторм. Всё, что у меня было, я делила с мамой — и с Катей, своей соседкой по студенческой общаге, девушкой-хамелеоном, способной своим словом оживить любую, даже самую мёртвую атмосферу.

И всё же только однажды я действительно поверила, что могу быть счастливой. Тогда на моём горизонте появился он.

Глеб.

С Глебом Макаровым мы познакомились на посвящении в студенты. Я тогда только поступила, была ещё совсем зелёной первокурсницей, а он уже считался "старичком" — третьекурсником, который точно знает, как всё устроено и где искать настоящую студенческую жизнь. Первые полгода мы просто дружили: общие пары, кофе в столовой после лекций, редкие встречи в компании общих знакомых и глупые шутки в переписке.

Глеб выделялся среди парней нашего универа: весёлый, обаятельный, в чём-то даже простоватый, зато умеющий обволакивать заботой. Он всегда носил потрёпанные кеды, смеялся открыто и заразительно, с горящимися глазами рассказывал о стартапе, который «точно когда-нибудь выстрелит». Он умел быть рядом — не лезть с советами, а просто молча поддерживать, создавать вокруг нас уют, почти домашнюю атмосферу, где всё казалось простым и безопасным.

Общение стало ближе и теплее постепенно — мы оба невольно тянулись друг к другу, и однажды этот переход стал почти незаметным, естественным. В то время мне казалось, что между нами никогда не случится ничего плохого.

У Глеба была большая компания друзей, среди которых особняком держался "золотой мальчик" — Ник Янковский. Я всегда его сторонилась: почти не общалась, хотя и чувствовала — я ему нравлюсь. Как-то раз он даже сказал это прямо, но для меня он всегда был тем самым мажором, которому всё достаётся слишком легко. Высокомерный, красивый, внутри будто слегка холодный и отстранённый, он казался мне слишком сложным и даже опасным. Я искренне считала, что мы с ним слишком разные — я ему, просто напросто, не пара.

К тому же, в его интересе ко мне всегда ощущалась тень соперничества с Глебом, а не что-то настоящее, искреннее. Их негласное соревнование витало в воздухе, но я не хотела становиться чьим-то трофеем, кем-то, за кого борются не ради самой меня, а ради победы.

С Глебом было проще. Мне не приходилось притворяться, бороться за внимание или бояться показаться глупой. Он будто всегда знал, как сделать так, чтобы мне хотелось жить. За Никитой, возможно, было бы захватывающе, головокружительно, страшно — но с Глебом я чувствовала себя в безопасности. Он казался надёжнее, спокойнее и добрее.

Я выбрала Глеба.

Как же я ошиблась.