Ник

Сегодня утром мы наконец подписали договор. Юристы перестали спорить о запятых и сроках, поставили печати. Я даже не дочитал финальную рассылку, а сразу купил билет до Москвы.

Перелет три с половиной часа без связи и без возможности как-то повлиять на длину этого перелёта. Пауза, где можно было просто смотреть в иллюминатор.

Прохладный воздух из дефлекторов охлаждает голову, но не мои мысли. Уже третью неделю ничто не выветривает их из головы — всё снова возвращается к Покровской. Это уже было в универе. Так и сейчас. Почти ничего не изменилось, за исключением одного: теперь я хочу верить, что она — моя. По крайней мере, надеюсь на это сильнее, чем привык надеяться вообще.

На подкорке понимаю, ломаю девчонку — своими правилами, своей скоростью и напором. И честно признаюсь себе — отпускать пока не хочу. Секса у нас ещё не было, и, возможно, поэтому всё так остро. Просто знаю, когда это случится, станет хуже. Не в том, что плохо, а в том, что глубже и необратимее.

Я, черт возьми, кайфую от неё. От всей неё. От самой макушки до кончиков пальцев на ногах.

Не понимаю, как она до сих пор не видит, насколько манкая для мужских глаз — без игры, без позы, просто в том, какая есть. И она этого не использует. По крайней мере, не демонстративно. И от этого тянет ещё сильнее.

Я ни перед кем не собираюсь оправдываться. И, если кому-то покажется, что я закрываю какой-то гештальт, то это далеко не так. В универе я хотел её просто, без психологических конструкций. Она же сторонилась — будто боялась. Чего — я тогда не понимал. Да и сейчас у меня нет ответа. Как и ответа — почему она начала встречаться с Глебом, который в то время умудрялся улыбаться, а за её спиной переспать с половиной потока.

Я смотрел на это как на кривую картинку, которая не складывается в сюжет. Меня раздражала не ревность — бессмысленность происходящего. Почему она не видит очевидного? Настолько уже влюблена? Или просто не хочет разочаровываться? Внутри копилась сухая злость: на него — за притворство, на неё — за закрытые глаза, на себя — за то, что всё это вообще трогаю.

Мы с Макаровым никогда не были близки — просто общая компания, пересечения на вечеринках, редкие разговоры «ни о чём». Но именно он однажды привёл к нам Покровскую. Я отметил её с первой минуты. Понравилась. Но я лишь присматривался. Глеб это заметил. И, как водится у тех, кто любит играть, предложил пари. Я дал по рукам — глупость из той категории, когда думаешь, что контролируешь чувства другого.

Тогда я проиграл.

Я действовал напором. Просто предложил ей быть со мной. Прямо и в лоб. Романтик из меня правда так себе. Возможно, именно от моего резкого напора она и отказала. В тот момент гордость захлопнулась с сухим щелчком. Бегать за ней я не собирался — просто вычеркнул. Или сделал вид, что вычеркнул.

Сейчас — понимаю, некоторые вещи не вычеркиваются так просто, как цифры из блокнота.

Как бы там ни было, я честно вручил Макарову его выигрыш — пятьдесят тысяч, молча. И забил на их сладкую парочку. Тогда мне казалось, что на этом история закрыта.

Я закончил универ, вошёл в отцовский бизнес, строил карьеру с низов. Начиная стажёром, потом специалистом, а дальше — руководителем регионального блока. Мне не на что жаловаться.

Недавно из чужих разговоров узнал, что Макаров красиво свалил в закат, оставив Покровскую с долгами. К моему удивлению, я понятия не имел, что они были вместе так долго.

Первая мысль была некрасивой: сама виновата. А потом увидел её на той вечеринке — и внутри что-то шевельнулось. Не жалость, нет, а то самое «хочу». Первобытное, собственническое, чисто мужское. Она была охренительно красивая. И при этом явно не осознавая насколько привлекательна. Все мужики в зале на неё смотрели, и я — вместе со всеми.

Сначала наблюдал, как она отшивает одного, затем второго. Как сексуально поджимает губы, когда нервничает. Магнит был сильнее отчужденности — пошёл поздороваться. И аккурат в этот момент услышал, зачем она пришла. Покровская пришла на охоту за кошельками. Вот тогда у меня и сорвало тормоза. Разозлился на неё — а на самом деле на себя.

Решила продаться? А ведь — куплю. Я могу. И купил. Ее долги, внимание и тело. А как сдавать назад — понятия не имею. Просто зверски хочу её для себя — так, чтобы все понимали: она моя. Моя девочка. Охуенная…

Из аэропорта на такси домой, но подниматься в квартиру смысла нет. Спускаюсь в паркинг, закидываю чемодан в багажник, завожу машину и выезжаю. Если повезёт, успею на вручение. Если нет — перехвачу Нику уже потом, в ресторане. Но сегодня я должен её увидеть. Эта мысль горит у меня в голове яркой лампочкой, и я еду на этот свет, как будто другого ориентира не существует.

В городе, как обычно, пробки, и я каждые несколько минут смотрю на часы. Вроде успеваю. Ладонь на руле, кожа чуть липнет к перфорированной коже — пульс держится выше обычного, но мысли ясные.

По дороге торможу у цветочного, прошу алые розы, плотные, тяжёлые, без лишней зелени. Пока флористка перевязывает лентой, снова смотрю на часы.

Хочу скорее снова увидеть ее голубые глаза и услышать её голос.

Две недели — вроде немного, но достаточно, чтобы каждый вечер ловить себя на мысли, что жду наших созвонов, несмотря на разницу во времени и усталость. Ритуал сложился сам собой. Наши разговоры становились длиннее, теплее. Я никогда не был сторонником долгих телефонных разговоров — предпочитал решать вопрос в двух фразах, но с Покровской мне нравилось просто разговаривать. А ещё мне нравилось залипать на её фотки. Лицо в мягком свете, чуть прикушенная губа, ракурс снизу — у окна, ключицы с тонкой цепочкой, тень от бретели, ноги, босые ступни на ковре, ладонь, закрывающая грудь под шёлком — были одновременно и лекарством, и провокацией.

Пару раз я открывал приложение авиакомпании ночью, чтобы купить билет прямо сейчас, зависал на оплате и останавливал себя.

Во-первых, у меня не был подписан контракт.

Во-вторых, я хотел дать ей свободу — личную и финансовую.

Но сегодня, постав окончательные подписи, я сорвался.

К ней. Моей девочке.