После кафе я долго бродила без цели. Погода благоволила: лёгкий ветер с бульвара, тёплое солнце, тенистые кроны, под которыми можно ненадолго спрятаться от палящего солнца. Шагомер незаметно перевалил за двенадцать тысяч, и только когда мышцы в икрах начали тянуть и ноги гудеть глухо, как батареи, а солнце — припекать слишком уверенно, я повернула к дому.

В квартире — прохладная тишина. Из холодильника достаю бутылку воды, холодный пластик приятно пружинит в ладони. Сажусь на мягкий диван, вытягиваю ноги, разминаю стопы — щёлкают суставы, возвращая меня в тело. Пара больших глотков — вода обжигает горло прохладой, и я наконец-то выдыхаю.

Телефон вибрирует на журнальном столике. Я тянусь к нему, сердце вздрагивает. Но на экране — «Никита». И вместе с именем — тёплый выдох, будто в комнате прибавили кислорода.

— Привет, — голос низкий, ровный, спокойный. — Не отвлекаю?

— Привет. Нет, — откидываюсь глубже в спинку, чувствую, как ткань обнимает лопатки. — Я дома.

— Я звоню предупредить, — говорит спокойно. — Мне нужно уехать по работе в Новый Уренгой.

Внутри что-то коротко проваливается.

— Надолго?

— Примерно на неделю. Пока точно не знаю.

— Ясно… А когда вылетаешь?

— Через пять часов.

— Понятно, — только и выдыхаю.

Я не понимаю, радоваться мне или нет. И ещё — не знаю, стоит ли говорить Нику о Глебе и его шантаже. Вдруг тот всё равно выложит, назло. А Ник… что он сделает? Снова полезет в драку? Эта мысль звенит металлическим привкусом.

За окном вдруг словно потемнело.

— Справишься одна? — мягче уточняет он.

— Справлюсь. Буду готовиться к защите, — отвечаю. Слышу собственный голос и удивляюсь, что он звучит уверенно и спокойно.

— Умница, — тихо. — Я наберу завтра. Не скучай.

— Хорошо. Лёгкого перелёта.

— Спасибо, Ника.

Он замолкает неожиданно, будто ещё что-то хотел добавить, и звонок обрывается.

Вечером ловлю себя на ожидании — честном, некрасивом. Телефон лежит рядом слишком ярким маяком. Я то и дело смотрю на экран, как будто взглядом можно ускорить время. Но никаких новых ссылок от Глеба. Никаких сообщений. Тишина. И от этой тишины я дёргаюсь на любое уведомление — от банка, шоурума, даже от календаря. Это и смешно, и неприятно, и немного унизительно. Я злюсь на себя за эту зависимость, и в конце концов сдаюсь — включаю авиарежим, как будто натягиваю на голову одеяло от детских монстров.

На следующий день я зову Катю в гости. Она влетает, как ураган, с пакетиком меренг, бросает сумку на стул и тут же тянет меня к панорамному окну. Город лежит внизу, как на ладони: крыши, петля реки, прямые нитки дорог, будто всё аккуратно разложили для наглядности.

— Офигеть, — Катя прижимает нос к стеклу, её голос гулко отзывается в стекле. — Я бы тут жила в окне. Только не смей привыкать, — поворачивается ко мне серьёзно. — Тут красиво, и это ловушка. Ты для себя живи, поняла?

Улыбаюсь, киваю. Она неторопливо проходит по комнатам, заглядывает в гардеробную, в ванную, на кухню — щёлкает выключателями, касается ладонью столешницы, оставляет повсюду невидимые отпечатки своей энергии.

— Мне нравится, — говорит в конце, возвращаясь к окну. — И ты мне тут нравишься. Ты как будто… взрослее. Просто не пропадай.

Мы усаживаемся на ковёр у окна с чаем, раскладываем меренги на тарелки. Я слушаю её болтовню. Она рассказывает о капризной клиентке, о новом бьюти-бренде, о странном парне из метро.

Потом я рассказываю про встречу с Глебом. Про то, как Ник ему врезал — коротко, сухо, как констатация факта. Про наш первый публичный поцелуй — и про ссылку после. Слова дают по позвоночнику холодком, но рот сам проговаривает — чтобы вынести это изнутри в нейтральное пространство комнаты.

— Мне никогда не нравился твой Глеб, — Катя криво усмехается. — С тобой — душка, а стоит отойти — вылезает тот ещё мудак.

— Он давно в прошлом, — упрямо говорю я. — Давай больше не будем о нём.

— Давай, — кивает. — Тогда расскажи о Янковском. Как у вас?

Неожиданно чувствую, как заливает жар — по щекам, шее. Всё, что у нас было, слишком интимно, слишком моё, чтобы разливать это словами. Кажется, это то, что хочется беречь, а не обсуждать.

— Я ему сказала, что такой формат отношений меня не устраивает, — произношу всё-таки, выбирая каждое слово.

— И он что?

— Разговор прервался… — развожу руками. — Сейчас он в другом городе. Думаю, когда вернётся, мы всё же сможем обсудить это нормально.

Катя поджимает губы, глядя пристально:

— Не откладывай в долгий ящик. Такая жизнь затягивает покруче болота — оглянуться не успеешь.

— Помнится, ты сама меня толкала на такую жизнь, — улыбаюсь без обвинений.

— Было дело, — соглашается спокойно. — Но сейчас ты финансово независима. И диплом скоро получишь.

— Я знаю, — шепчу, крутя в руках пустую бумажную салфетку. — Просто иногда кажется, что теперь я ему обязана.

— «Обязана» — плохое слово, — Катя качает головой. — Ты сама говорила: он тебя не держит. Если для него это несерьёзно, постарайся не влюбиться.

— Постараюсь, — отвечаю рефлекторно.

Но внутри — тёплый, почти смущённый узел: кажется, уже поздно. Во мне действительно что-то прорастает, — тихо, упрямо. Я понимаю, что соскучилась. Что жду вечерних звонков так, будто от них зависит, как ляжет дыхание на ночь. И от этой честности становится одновременно страшно и светло.

Катя это замечает — щурится, но молчит.

Когда подруга уходит, я ещё долго хожу по квартире босиком — от окна к кухне, от кухни к ванной — и мысленно перебираю её слова. Игры с чувствами не про меня. Я не хочу играть ни со своими, ни с его. Я прислоняюсь лбом к холодному стеклу, смотрю вниз на город. Хочу, чтобы всё было честно. И да, меня это пугает. Но ещё сильнее страшно сделать вид, будто мне всё равно.

* * *

Дальше дни проносятся молниеносно. Утром кофе и презентация — гоняю вслух вступление, режу лишнее, учусь оставлять паузы. Научрук кивает, придирается к терминам, заставляет менять формулировки, и я понимаю, это делает мой диплом только лучше.

Я увольняюсь из кофейни без отработки. На нее у меня просто не оставалось ресурсов.

Два раза в неделю снимаюсь в новых коллекциях для шоурума. Этих денег достаточно, чтобы жить размеренно, без дергающейся тревоги. Транжирить не тянет: переводы Ника лежат на счету, как аккуратно сложенный плед на кресле. Спокойнее от самой мысли, что смогу вернуть до копейки, если понадобится. Мои правила, мои границы — и пусть они пока выглядят по-детски, это мои стены.

Каждый вечер перед сном мне звонит Ник. Сначала это были скудные пару минут про то, как прошел день и какие планы на завтра, но спустя время наши разговоры становятся длиннее, теплее и интимнее. Он говорит, что скучает. И я, честно, тоже. Скучать начинает тело: хочется видеть его глаза, ловить в воздухе его запах, чувствовать рукою знакомую тяжесть ладони на талии. Ещё чуть-чуть — и это станет больно. Пока — просто тянет.

Ник просит прислать фото, и я отправляю. Лицо, ноги, ключицы, прикрытую грудь простынью. Мне кажется я хожу по тонкому льду, но Янковский не давит. Не просит большего того, что я могу ему дать.

Разговор о «наших условиях», начатый в ресторане, висит в воздухе тяжёлой люстрой. По телефону я не хочу туда лезть. Решаю дождаться его. Поговорим рядом, на одном диване, смотря друг другу в глаза.

Глеб молчит. И я стараюсь верить, что больше никогда его не увижу и не услышу.

В день защиты я просыпаюсь раньше будильника, повторяю тезисы под душем и не теряю голос. Комиссия забрасывает меня острыми вопросами. Я отвечаю — не бегу в пол глазами, держу паузы, смотрю на лицах педагогов и удовлетворительные кивки головой. Я умница.

Когда звучит «отлично», у меня наконец появляется право прислониться лбом к холодной стене в коридоре универа и просто улыбнуться от облегчения. Я это сделала.

Звоню маме и делюсь новостями. Обещаю приехать после вручения диплома, чтобы лично ей его показать Мама ждет. И я знаю: ждала бы и любила, даже если б меня отчислили. Эта мысль поднимает волну тихой благодарности.

После мы с Катей встречается в ресторане. Мы много смеёмся, танцуем плечами. Мужчины за соседним столиком присылают вежливый комплимент — бутылку игристого и сырную тарелку. Мы флиртуем, но не переходя границы.

Когда один из них просит мой номер, я мягко качаю головой и говорю, что в отношениях. Каких именно — оставляю при себе. Катя же легко, как всегда, обменивается контактами — и на следующий день наконец-то идёт на свидание, шлёт мне из такси смайлы и фото туфель.

* * *

День вручения — как выдох после длинной ноты. Зал пахнет цветами, свежей бумагой и чем-то влажно-холодным, как в библиотеке перед закрытием. Мантия шуршит при каждом движении, под ней прячется моё шелковое платье — гладкое, струящееся, которое я хочу наконец-то «выпустить на свет».

После церемонии мы с одногруппниками забронировали зал в ресторане — обещали друг другу смеяться до хрипоты и не вспоминать про ответы на вопросы комиссии, но пока ещё не отпускает торжественность момента.

Проректор протягивает красный диплом. Я улыбаюсь — не на камеру, а самой себе. У меня высшее юридическое.

Спускаюсь со сцены — шаг, ещё один — и в конце зала замечаю его. Он словно вырезан из этого света — в костюме, сидящем так, будто пошит прямо по нему. В руках — огромный букет алых роз, слишком щедрый для одного мгновения. Его взгляд цепко цепляет меня с первого же шага — в нём нет сомнений, будто ему нужно увидеть только меня, и он находит.

Дыхание сбивается остро, коротко. Сердце на секунду замирает, а потом делает честный, узнающий толчок. И всё внутренне становится простым: я рада его видеть. Я соскучилась — сильно, физически, до дрожи в коленях.

Иду к нему на ватных ногах — потому что по-другому не могу. Тянет, как магнитом.

Еще вчера он говорил, что вернется через три дня, но вот он здесь. Сделал мне сюрприз. Боже, как мне приятно.

Он делает пару шагов навстречу, и когда мы оказываемся достаточно близко, воздух насыщается его запахом — тёплым, немного горьким, каким я его помню. Он протягивает букет, мои пальцы цепляются за прохладные стебли и тут же тут же чувствуют тёплую ленту — как его ладонь.

— Скучала? — тихо, почти не шевеля губами.

Я киваю. Горло предательски перехватывает, как будто все слова разом стали слишком большими.

— И я, Ника, — отвечает так же тихо, и в его голосе то тёплое, что не спутать ни с чем. — Очень.