— Ты решил вернуть деньги? — прерываю затянувшиеся гляделки.

Глеб медленно улыбается одним уголком губ. Он чуть откидывается на спинку, неторопливо выравнивает манжет рукава, делает паузу на пол вдоха, смакуя собственную невозмутимость.

— Всегда любил в тебе чувство юмора, — тянет лениво. — Деньги как раз ты мне должна.

Какой поворот событий.

— Интересно — за что? — спрашиваю иронично. — За нарушение моего права на частную жизнь? Или за вымогательство?

Он едва заметно щурится — в глазах не злость, а оценка: с чем я пришла, где меня можно поддеть. Я ощущаю, как внутри всё ещё тянется тонкая струна, но это уже не та нервная дрожь, что скручивает живот. Скорее — собранность. Я отмечаю его жесты: сцепленные пальцы, лёгкое покачивание ногой, как у человека, который привык считать, что в финале победит он. И это почему-то делает меня спокойнее.

— Не драматизируй, Ника. Видео же горячее, думаю многим понравится. Твой покровитель тоже думаю оценит. Если не хочешь, чтобы это осталось только нагим грязным секретом, пусть Янковский покроет.

Он произносит это лениво, как будто речь о бытовой мелочи, а не о моём теле и моей жизни.

— То есть я должна пойти к мужчине и попросить заплатить за тебя? — переспрашиваю так же тихо, без надрыва. — Он заплатит за твоё… творчество, а ты великодушно забудешь, что уже идёшь на уголовную.

Глеб чуть наклоняется вперёд, опираясь локтями о край столешницы. Голос опускается почти до шёпота:

— Какая ещё уголовная? Ты же знаешь, как это работает. Десять каналов, один слив — и никому уже не важно, кто нажал. Никаких меня там нет.

Я ровно кладу ладонь на стол, медленно выстукивая ритм ногтями, собирая мысль и выравнивает дыхание. Говорю неспешно, будто проговариваю тезисы на защите.

— Тогда по порядку. То, что ты делаешь, — вымогательство, статья 163 УК РФ. Видео без моего согласия — нарушение неприкосновенности частной жизни, статья 137. Его оборот и угроза распространения — незаконный оборот порнографических материалов, статья 242. Плюс наш старый хвост: ты уговаривал меня брать кредиты на “проект”, которого не существовало. Мошенничество в сфере кредитования, статья 159.1. Этого достаточно хотя бы для проверки. Переписка, вложение и метаданные у меня сохранены.

Внутренне усмехаюсь, хоть где-то пригодились мои знания юриспруденции.

Глеб же усмехается открыто, откидывается на спинку. Скрещивает руки на груди, большой палец нетерпеливо постукивает по плечу. На долю секунды под скулой дёргается жилка — крошечная трещина в маске равнодушия:

— Не смеши, Ника. Ты не посмеешь. Только не ты.

Я не моргаю. Внутри — тихий щелчок: равнодушие сдвигается, освобождая место спокойной злости.

— Хочешь проверить?

Мы выдерживаем паузу. Его улыбка блекнет, и он чуть шире расправляет плечи — пытается вернуть привычную позу превосходства. Но я уже вижу, как в зрачках мелькает осторожность, крошечная тень сомнения — он всё-таки просчитывает риски.

— А ты хочешь проверить, как на это отреагируют в твоём универе? — произносит он медленнее, чем раньше, и голос становится суше. — И как это понравится твоему янтарному принцу? Посмотрим, как быстро исчезнут твои границы, когда по пабликам пойдёт твоё лицо и не только.

Слова хлещут, но уже не бьют до дна. Это больше похоже на забрызганное стекло, а не на нож. Я сильнее прижимаю ладони к столешнице — прохлада дерева возвращает дыхание, выравнивает пульс. Держу его взгляд, говорю тише, но ровно:

— Сколько? — спрашиваю. Не потому, что собираюсь платить, а лишь хочу услышать цену его совести.

Он оживляется мгновенно, будто всё это время ждал именно этого вопроса. Пальцы перестают постукивать по рукаву, он наклоняется вперёд, лицо становится сосредоточенным, почти деловым:

— Двести тысяч, — не мигая, будто диктует номер документа.

Я медленно моргаю.

— Долларов?

Он вдруг улыбается, легко и открыто, словно я рассказала ему смешную шутку.

— А ты смешная. Ты стоишь дешевле. Рублей. Наличными. Сегодня.

Цифра зависает между нами, как раскалённый шар. И вдруг становится ясно — не столько сумма важна, сколько сам ритуал унижения: «принеси, отдай, молчи». Я чувствую, как в груди вместо ожидаемой паники поднимается ровная, холодная злость.

Как же он меня бесит в этот момент. Мне хочется вылить его кофе ему на голову. Но я этого не делаю, несмотря на что руки прям чешутся. Вместо этого я лишь киваю, словно фиксирую сумму:

— Приняла к сведению. Теперь слушай внимательно. Если хоть один кадр случайно всплывёт где-нибудь, я иду не в универ, а в отдел — с заявлением, перепиской, ссылкой и твоими требованиями. Источник распространения вычисляется, а вымогательство и вмешательство в частную жизнь — это не поболтали и разошлись.

Он коротко смеётся — сухо, без радости.

— Посмотрим, кто первый побежит. В пабликах громче звучит видео, чем твои статьи.

— В пабликах короткая память, — отвечаю. — У дел — длинная.

Он прищуривается. В его взгляде — привычная попытка продавить.

— Значит, никаких денег? — тянет он

— Никаких, — подтверждаю ровно. — Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Я и так заплатила за тебя сполна.

— Значит, я верно все понял, сосешь за деньги у Янковского, — произносит криво усмехнувшись, но тут же морщится.

Слова режут слух, но не кожу. Я чувствую, как позвоночник сам выпрямляется, взгляд становится холодным. Смотрю прямо уму в глаза.

— Это не твое дело, Глеб. — отвечаю, не повышая тона. — Для меня тебя больше не существует. Так что катись туда же, откуда вернулся. И удали уже эти видео. Иначе я начну думать, что ты не только шантажист, но ещё и жалкий неудачник, который дрочит на бывшую.

Он замирает на секунду — словно не ожидал, что удар вернётся. Челюсть сжимается, под скулами нервно дёргается жилка. Пальцы с так и не отпитой кружки белеют на костяшках. Он смотрит на меня в упор и, кажется, не узнаёт — будто пытается совместить картинку из прошлого с тем, что видит сейчас.

А я изменилась. И ему пора это понять. Я больше не наивная, доверчивая девчонка, которую можно втянуть в чужие кредиты сладкими рассказами про стартап мечты. Да, мне пришлось расплачиваться — по-настоящему, самой, за чужие долги и свои ошибки. Грязно? Возможно. Зато честно. В отличие от Макарова. Он врал, изменял, исчезал, а теперь пытается шантажировать нашим интимом. Придурок. Хотела бы я стереть этот период из памяти — но раз нельзя, буду смотреть ему в глаза, не моргая.

— Ты стала жёстче, — констатирует он, глядя испытующе. — Непривычно.

— Жизнь вынудила, — пожимаю плечами.

Он улыбается почти по-настоящему — тонко, криво, как у человека, который ещё не решил, раздражает его это или, наоборот, заводит. На секунду смягчается линия рта, но глаза остаются прежними — скользкими, приценивающимися.

Я отрываю ладонь от столешницы, беру бутылку, делаю медленный глоток воды. Ставлю её на место аккуратно, точно. Он продолжает изучать:

— Не пойму, нравится мне это в тебе или нет, — говорит медленно, словно смакуя слова.

— Избавь меня от своих оценок, Глеб, — отвечаю без нажима. — Просто удали все видео со мной и больше не появляйся в моей жизни.

Макаров качает головой, на лице — снова эта холодная невозмутимость, под которой слышно, как скрежещет металл.

— И всё же… дедлайн. Девять вечера. Пришлю адрес. Будь одна. Если не хочешь последствий, — произносит отточенно, будто диктует условия сделки.

— Я не передумаю, — спокойно возвращаю. — А если попробуешь — столкнёшься с теми, кто любит статьи не меньше пабликов.

Он на секунду опускает взгляд в чашку, задумчиво вертит её, большим пальцем скользит по кромке крышки — нервный жест, которого я раньше не замечала. Опускает взгляд в сторону витрины, где бариста взбивает молоко, пена растёт как облако над питчером. Возвращает глаза на меня:

— Ты сама выбрала, — бросает ровно, встаёт и задвигает стул. Уходит, не оборачиваясь.

Я остаюсь сидеть, слушаю, как звенит колокольчик над дверью. Спина расслабляется, плечи опускаются. Я впервые за всю встречу откидываюсь на спинку стула. Беру телефон в руки и выключаю запись диктофона. После чего поднимаю руку, ловя взгляд официантки. Кажется, я жутко проголодалась.