Я опрокидываю в себя стопку одним глотком — жгучий алкоголь накатывает теплом, мгновенно обжигает горло и быстро прокрадывается по жилам в живот. Сердце уже стучит не так бешено, но в груди всё ещё отзывается нервным эхом недавней сцены. Я стараюсь держать видимость спокойствия, делаю равнодушное лицо, хотя внутри всё скребётся и перекатывается. Ком в горле не исчезает. Слова Глеба не так просто стряхнуть, они словно успели проникнуть под кожу. Чувствую себя грязной.

Я ставлю на стойку пустую рюмку. Бармен тут же убирает посуду, внимательно смотрит:

— Повторить?

Качаю головой, с трудом выдавливая короткую улыбку, и отхожу от бара. Чувствую, как кожа лица горит, а по телу расползается тёплая волна, будто пытаясь согреть изнутри, заглушая остатки стыда и злости.

В голове только одна мысль — мне срочно нужно уединиться, привести себя в порядок, понять, что делать дальше. Я медленно брожу по залу, делая вид, что рассматриваю интерьер и ловлю дыхание, пока не нахожу уборную.

Внутри, у зеркала, оглядываю своё отражение. Лицо алое, глаза лихорадочно блестят, в них всё ещё читается растерянность. Ощущение, что вся сегодня, как оголённый нерв — кожа будто бы тоньше, чем обычно, все чувства обострены.

Провожу холодной водой по ладоням, прижимаю их к щекам, почти замираю. Вспоминаю, как дрожали пальцы, когда целовала Ника, как легко он вытянул меня из этой боли, но внутри всё равно живёт страх быть выставленной на всеобщее обозрение.

Не знаю, сколько времени стою так, с холодными ладонями к лицу. Но понимаю, нельзя прятаться вечно, да и Ник, возможно, уже вернулся, ищет меня взглядом в зале.

Делаю глубокий вдох и, перекинув волосы на левое плечо, выхожу обратно в шумный ресторан.

Выйдя в основной зал, делаю всего пару шагов, как вдруг на моей талии и животе смыкаются крепкие мужские руки. Я вздрагиваю, тело напрягается, но через мгновение чувствую горячее дыхание, улавливаю этот особый, чуть горький аромат, который сразу даёт понять — это Янковский. Знакомые губы осторожно касаются моего открытого плеча. Я моментально расслабляюсь, тяжесть последних событий начинает спадать, по телу разлетаются мурашки.

— Не скучаешь? — Ник шепчет мне на ухо, и его губы невесомо скользят по моей коже, вызывая во всем теле дрожь.

— Если честно, мне экшена сегодня хватило на месяц вперёд, — выдыхаю с иронией.

Он качает головой и уткнувшись носом мне в висок, тихо смеётся. Его смех глухой, настоящий, вибрирует в груди и снова заставляет меня улыбнуться.

Я бросаю взгляд через плечо, невольно ища глазами Глеба, чувствую, как внутри всё ещё гудит неприятное воспоминание — его презрительный взгляд, чужой голос, ощущение, будто меня выставили напоказ. Ник замечает мой жест и чуть крепче прижимает меня к себе.

— Его здесь нет. Остался покурить. Не переживай, он к тебе больше не подойдет, язык распускать тоже не будет, — с тихой уверенностью говорит Ник.

Я поворачиваюсь к нему лицом:

— А зачем вообще ты меня сюда привёл? Хотел увидеть мою реакцию? Это какая-то игра?

Он отвечает не сразу, будто подбирает слова.

— Отчасти, да. Частично нет, — наконец говорит Янковский, глядя мне прямо в глаза. — Я знал, что здесь будет Глеб, но не думал, что он покажет себя настолько мерзко. Не хотел превращать вечер в цирк. Просто хотел, чтобы ты посмотрела ему в глаза и отпустила уже прошлое.

Я задумываюсь. Может быть, это и правда к лучшему — пройти через такую встречу, чтобы наконец раз и навсегда отпустить прошлое и больше не возвращаться к нему в мыслях.

— Мы можем сейчас уйти? — спрашиваю я чуть тише, в голосе слышится буря эмоций.

Ник качает головой, в голосе появляется деловой оттенок:

— Нет, мне ещё нужно кое с кем пообщаться. Не хочу подводить людей, поэтому давай спокойно доживём этот вечер до конца. Пойдем к нашему столику. У нас, между прочим, заказан дегустационный сет. Поверь, кухня того стоит.

Он берёт мою руку, и мы идём через зал. Я чувствую, как во мне с каждой секундой затихает дурная дрожь. Теперь, когда все взгляды скользят мимо, мы почти растворяемся в общем гуле голосов, в густых запахах специй, в мягком полумраке огромного зала. Ресторан шумит, кто-то смеётся за дальним столиком, доносится звон бокалов и хриплый смешок бармена, но мне впервые за весь вечер кажется, что я могу просто… дышать.

У нашего небольшого круглого столика нас встречает официантка.

— Какие подать напитки к столу? — спрашивает она вежливо.

Я опускаю глаза, вспоминая сегодняшние эмоции и внезапную дерзость у бара, но сейчас мне хочется только покоя, чего-то тёплого и мягкого.

— Мне зелёный чай, пожалуйста, — прошу, чуть улыбаясь.

Ник хитро ухмыляется и кивает:

— Чайник на двоих и две кружки.

Пока официантка уходит, я откидываюсь на спинку кресла и пытаюсь хоть немного расслабиться. Ник повторяет моё движение — синхронно, почти зеркально — и мы какое-то время просто смотрим друг на друга, будто впервые замечаем что-то новое или давно забытое в чужом лице.

Чай приносят быстро, он горячий, дымящийся, и официантка аккуратно разливает его по маленьким фарфоровым чашкам. Всё это время мы не отводим взгляда друг от друга, и напряжение между нами становится почти ощутимым, тягучим. Я ловлю себя на том, что во рту пересохло, провожу языком по губам и делаю первый глоток — горячий, терпкий, и он будто возвращает меня на землю.

— О чём думаешь? — наконец прямо спрашивает Ник, всё так же глядя прямо в глаза.

Я пожимаю плечами, будто это что-то несерьёзное, но в голове начинает звенеть тишина.

— А если честно?

Я хмыкаю, чуть сдавливаюсь в кресле и отвожу на секунду взгляд в сторону.

— Думаю о том, чем закончится этот вечер.

Ник вскидывает бровь с вниманием, но не успевает ничего сказать, так как к нашему столику официантка подкатывает тележку и начинает выкладывать сет из азиатских деликатесов. Острый том ям с креветками, развесёлое поке с манго, суши, хрустящие спринг-роллы, целый ворох маленьких тарелочек с непривычными пряными закусками. Не думаю, что смогу съесть и четверть того, что на столе.

Когда мы снова остаёмся вдвоём, Ник подаётся вперед, его голос становится ниже, мягче:

— А как бы ты хотела, чтобы закончился этот вечер?

— Для тебя это имеет значение? — хмыкаю в ответ, уже по привычке защищаясь. — Ты так ловко всем управляешь, кукловидишь, манипулируешь. Даже тот поцелуй...

— Скажи ещё, что тебе не понравилось, — перебивает он резко.

— Дело не в этом, Ник.

— А в чём? — голос становится требовательней, в нём есть давление, и я чувствую, как меня распирает изнутри.

— В том, что я живой человек. Я не кукла! — вдруг вспыхиваю, даже сама удивляюсь своей резкости. — У меня есть чувства!

— И что же ты чувствуешь, Ника? — Его голос неожиданно становится тише, но напряжение в нём только усиливается.

— Что ты заигрался. А я не хочу игр, Никита. Никогда не хотела.

— Но ведь приняла мои условия.

— Потому что дура. Потому что устала. Потому что глупо надеялась, что смогу без чувств.

Он смотрит на меня внимательно, долго, изучающе:

— Я тебе так противен?

— Нет, — выдыхаю устало. — Ты мне не противен. Просто… — замираю, горло сжимается, слова застревают.

И в этот момент у нашего столика останавливается стройная, красивая брюнетка с коротким каре. Женщине около пятидесяти, уверенная в себе, в элегантном красном брючном костюме, с безупречным макияжем. Её рука спокойно ложится на плечо Никиты и он вскидывает голову вверх, после чего сразу встает и улыбается очень даже искренне.

— Здравствуй, мама, — с нежностью целует женщину в щёку, — ты же не планировала приходить.