Я много раз представляла нашу встречу. При самых разных событиях и обстоятельствах. Репетировала, что скажу, как посмотрю, какой будет мой голос — уверенный, спокойный, без тени боли. Но ни один из моих воображаемых сценариев даже близко не совпал с реальностью.

И, если быть честной с собой, сейчас, глядя на него, я понимаю: проще всего было бы просто пройти мимо. По-настоящему мимо. Он уже чужой человек. В нем не осталось ничего родного. Когда-то он растоптал не только мои чувства, но и моё достоинство. И от этой внезапной, ясной мысли становится и горько, и неожиданно свободно.

И то, что я сейчас с Янковским, никак не связано с Глебом — это уже про другой выбор, другую меня.

Макаров медленно переводит взгляд с меня на Ника и, сдавленно усмехаясь, цедит сквозь зубы:

— Не знал, что ты любитель объедков.

На секунду меня окатывает волной унижения и злости, будто горсть льда высыпали прямо в грудь. Дыхание перехватывает, в висках звенит, глаза обжигает стыд и обида. Когда поднимаю взгляд на Глеба, встречаю в его лице снисходительность и хищную, почти торжествующую улыбку. Я не узнаю его — это не тот Глеб, которого я когда-то знала. Это чужой человек, и сейчас каждая клеточка моего тела требует спрятаться за спиной Ника или вообще исчезнуть из этого круга.

Но в тот момент, словно в замедленной съёмке, всё срывается с катушек. Кулак Ника с сухим, глухим звуком врезается в скулу Глеба. От неожиданности вскрикиваю и отшатываюсь на пару шагов назад. Секьюрити уже бросаются в нашу сторону сквозь звон посуды и сдвинутые стулья, но Янковский успевает ещё пару раз впечатать Глеба — мышцы на его руках напряжены как канаты, челюсть будто каменная. Всё вокруг, кроме этого движения и звука удара, превращается в белый шум.

Глеб, зажатый охраной, держится за губу, кровь медленно стекает по подбородку. Он зло сплёвывает прямо на пол, криво усмехаясь, бросая с издёвкой:

— А может, ты её тоже просто купил, как всех своих? — слышу я от Глеба, и в его словах столько яда и унижения, что горло невольно сжимается.

Я машинально обхватываю руками голые плечи, пытаюсь защититься — от холода слов, от леденящего стыда. Внутри всё трясёт так, что едва могу стоять: лицо пылает, щеки горят от стыда и бешенства, всё клокочет где-то в самой груди. Кажется, будто весь ресторан вдруг обернулся против меня: вижу, как на нас смотрят — с интересом, с осуждением, с жалостью, с какой-то мерзкой жадностью до чужого позора. Всё складывается в гудящий, давящий кокон. Меня накрывает тошнотворная волна: хочется исчезнуть, убежать отсюда или хотя бы заставить себя не услышать ни слова.

Глеб задевает меня тонко, зло — у него это получается легко, словно он всегда знал, где бить больнее. В его глазах — победная снисходительность, даже удовольствие, что он может загнать меня в угол на людях. Я ощущаю рядом Никиту — он стоит чуть впереди, плечи напряжены, дыхание тяжёлое, в глазах сверкает ледяная злость. Он делает шаг к Глебу, вплотную, и весь его вид — сдержанная, но явная угроза.

— Пошли выйдем, — хрипло бросает Ник, голосу трудно удержаться от взрыва.

У меня не остаётся ни секунды на страх: я хватаю Ника за руку обеими руками, крепко, до белых костяшек, прижимаюсь к нему в почти отчаянной попытке остановить. Горячее отчаяние поднимается от животa к горлу.

— Ник, не надо. Прошу тебя, не ввязывайся… — шепчу очень тихо, почти теряя голос. Понимаю, что только он сейчас слышит эти слова, только он их чувствует сквозь свою ярость.

В его глазах проблескивает опасная искра, что-то звериное и в то же время странно живое, почти весёлое — ирония и забота одновременно. Он резко склоняется к самому моему уху, его рука лежит на моей талии крепко, как якорь:

— Поцелуешь, Ника?

Это чистая манипуляция. Он прекрасно это знает, и я тоже всё понимаю. Но осознаю и ещё одно: Ник хочет, чтобы это увидели все. Для него это не просто момент после драки, а нечто большее — демонстрация, игра, вызов. Я тоже чувствую этот вызов. Вдруг становится важно доказать не только окружающим, но и самой себе, кого я выбрала. Может быть, даже больше себе — окончательно и бесповоротно.

И потому я принимаю условия этой игры, готова подыграть Никиту по его правилам, потому что сейчас сама нуждаюсь в этом доказательстве ничуть не меньше, чем он.

Я обнимаю Ника за шею, позволяю ему прижать меня ближе и целую — медленно, сладко, дерзко, с нарастающей отдачей, губами сливая его дыхание с моим, а потом кончиком языка исследую его губы. Он тут же отвечает, подхватывает поцелуй мгновенно, становится напористым и властным. Его ладонь крепко ложится мне на спину, притягивает ближе, а вторая — на мой затылок, будто не даёт мне ни малейшей возможности увернуться. Но я вовсе и не хочу — вся растворяюсь в этом объятии, тону в прикосновениях, забывая про ресторан, про взгляды, про недавний скандал.

Всё остальное уходит на второй план, вся реальность сжимается до узкого тоннеля — только мы двое, только этот поцелуй, только это нечеловеческое, болезненно острое желание.

Мне кажется, ещё секунда — и я осела бы прямо здесь на мраморный пол. У меня дрожат колени, а сердце врывается наружу. Я забываю, где мы, забываю, кто вокруг, чувствую только жар его поцелуя и какой-то новый, острый прилив силы внутри.

Ник резко отпускает меня, выдыхает, смотрит с короткой, хищной улыбкой все-таки отворачивает и уходит в сторону выхода, не оборачиваясь. Глеб с перекошенным лицом бросается за ним, будто надеется вернуть контроль над ситуацией, а столпившиеся гости наконец осмеливаются заговорить, обсуждать, перешёптываться.

Я остаюсь стоять на месте, спина горит от недавнего прикосновения, щеки жгут так сильно, что кажется — этот румянец видят все вокруг. Сердце бьётся гулко и в висках, и в груди — настолько громко, что, кажется, его слышит весь ресторан. Но, если честно, мне плевать на впечатления и взгляды. Всё вокруг стало размытым, словно мир съёжился до каких-то краёв сознания: звуки и шумы сдвинулись где-то в сторону, а я оказалась прямо в центре этой замершей, тревожно бурлящей сцены.

Остатки гордости вперемешку со свежей злостью толкают меня вперёд — к бару. Пальцы дрожат, кожа горит, внутри бушует мятежный коктейль из злости, облегчения и неожиданного всплеска возбуждения.

Я на ходу пытаюсь выровнять дыхание, и, поймав взгляд ошарашенного бармена, глотая воздух, говорю максимально твёрдо, хоть голос и чуть срывается:

— Можно мне текилу, пожалуйста.