Декабрьская суета заполняла офис шуршанием распечаток и навязчивым миганием гирлянд, но Женя не чувствовала праздника. Вика, местная звезда корпоративов и любительница скоротечных романов, плюхнулась на край её стола, едва не опрокинув кружку с остывшим кофе.

— Ты только посмотри на это, Жень! — длинный ноготь с алым лаком постучал по экрану смартфона. — Новый секс-символ, говорят, вообще из ниоткуда взялся. Амарилл эль-Тар. Ну и имечко! Зато какие плечи, какой профиль!

С экрана в упор смотрел идеальный хищник в дорогом костюме, рекламирующий швейцарские часы. Холодный, недосягаемый, абсолютно чужой.

— Да, симпатичный, — ровно отозвалась Женя, пряча дрожащие руки под стол.

Равнодушный тон неприятно царапнул пересохшее горло. Никто даже не догадывался, что этот недосягаемый бог с рекламного щита спал на старом диване в её гостиной, завтракал с ней за одним столом и оставлял влажные следы на плитке в ванной. Осознание этого факта казалось изощренной издевкой вселенной.

— Симпатичный? — Вика мечтательно закатила глаза, прикусив губу. — Да я бы душу продала за одну ночь с ним! Ты посмотри на эти губы... Они же созданы для греха. Представляешь, каково это — целоваться с таким? Когда он смотрит на тебя вот так, как будто хочет сожрать, и прижимает к стене... Ух! У меня аж мурашки по коже.

Желудок Жени скрутило спазмом. Тяжелая, темная ревность разлилась по венам густым дегтем. Она прекрасно знала, какие у него губы. Жесткие, теплые. И... пугающе сдержанные.

Каждый вечер он целовал её в висок перед сном. Легко, невесомо, целомудренно, будто сестру или ребенка. Никакой страсти. Никакого "сожрать". Только бесконечное, убийственное благородство.

— А у тебя на личном как? — вдруг переключилась коллега, сфокусировав на ней цепкий взгляд. — Есть кто? Или всё так же глухо?

Женя переложила степлер с места на место, избегая смотреть Вике в глаза.

— Сложно. Вроде живем вместе, но...

Фраза повисла воздухе. Вот уже почти три недели они жили под одной крышей, как идеальная пара из старого черно-белого кино. Они вместе ходили за продуктами, вечерами готовили ужин на тесной кухне, сталкиваясь локтями, и каждый раз, когда его теплая рука случайно касалась её талии, чтобы пропустить к плите, Женю бросало в жар.

Но он всегда отступал.

Ни одного лишнего движения, ни одного жадного взгляда. Он обнимал её за плечи, когда они смотрели фильмы, гладил по волосам, помогая расслабиться после работы. Это было нежно, заботливо, но до невозможности невинно.

"Суровая эльфийская френдзона" — вот как это называлось.

Она была для него просто удобной соседкой. Проводником в новый мир. Той, кто варит кофе по утрам и терпеливо объясняет, как пользоваться турникетом в метро.

Червячок сомнения, грызущий её все эти дни, теперь превратился в ледяную змею, сжавшую сердце. Вика права: такие мужчины, как Амарилл, созданы для страсти, но, видимо, не с ней.

* * *

Вечерний город искрился праздничными огнями, слепил фарами застрявших в пробках машин. Женя плотнее запахнула пуховик, шагая по снежной слякоти. На пересечении проспекта возвышался огромный билборд. Амарилл смотрел сверху вниз фирменным ледяным взглядом хозяина жизни.

Она втянула голову в плечи, стараясь стать незаметной в толпе спешащих прохожих. Люди вокруг неё — программисты, менеджеры, водители, продавцы — прожили в этом городе всю жизнь. Они знали каждый поворот, схему метро, законы. И, тем не менее, большинство из них даже не мечтало о том, чего эльфийский генерал добился за месяц.

Какой смысл ей, простой бухгалтерше с отчетами и ипотечными планами, мечтать о том, чтобы быть рядом с ним? Он впитывал правила чужого мира и подчинял их себе с грацией прирожденного правителя. Он был рожден для этих высот. А она была рождена, чтобы смотреть на него снизу вверх.

* * *

В квартире было тепло и уютно. Густой аромат запеченного мяса и пряностей ударил в нос прямо с порога. Амарилл освоил приготовление еды по видеоурокам с пугающей легкостью и теперь готовил так, словно всю жизнь стажировался на императорской кухне.

Он вышел в прихожую, и она невольно залюбовалась. Простые домашние штаны и темная футболка сидели на нем безупречно. Король в изгнании, временно квартирующий в бетонной коробке.

— Замерзла?

Его низкий, вибрирующий голос пробрался под одежду, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Он подошел ближе, и его широкая ладонь накрыла её покрасневшую от мороза щеку. Большим пальцем он нежно провел по скуле, словно стирая следы холода, задержался на мгновение, глядя ей в глаза. Она невольно подалась вперед, ища больше контакта...

Но Амарилл уже убрал руку.

— Раздевайся, ужин готов, — сказал он ровно, забирая сумку из её ослабевших рук и отворачиваясь, чтобы повесить её на крючок.

Момент близости оборвался, оставив после себя лишь ноющую пустоту в груди.

Позже на кухне Женя, согревшаяся и разомлевшая от вкусного ужина, позволила себе короткую, наивную мечту о предстоящем празднике. Тихий вечер, миска оливье на двоих, дурацкие комедии по телевизору, старая пижама. И, может быть, когда куранты пробьют полночь, он наконец-то перестанет быть таким сдержанным и поцелует её по-настоящему...

— Продюсер звонил сегодня, — вдруг произнес Амарилл, выводя её из транса.

Женя подняла голову, встречаясь с его теплыми светлыми глазами. В них плясали озорные искорки, которые она так любила и от которых у неё внутри всё сладко сжималось.

— Кампания прошла успешнее, чем они рассчитывали, — продолжил он, и его голос звучал по-мальчишески радостно. — Тридцать первого декабря бренд устраивает закрытое мероприятие. Элитный прием, смокинги, важные люди... Мне нужно там присутствовать.

Женя почувствовала, как внутри что-то оборвалось с тонким, жалобным звоном. Мечта об оливье и пледе рассыпалась в пыль. Конечно, глупо было надеяться. Для такого мужчины, как он, тихий семейный праздник — это слишком просто и скучно. Он должен блистать, а не сидеть на диване перед телевизором.

Она кивнула, стараясь удержать на лице улыбку.

— Здорово, Амарилл. Я рада за тебя.

Он вдруг подался вперед через стол и накрыл её руку своей. Его ладонь была горячей, надежной.

— Я хочу, чтобы ты пошла со мной, Женя.

Его глаза сияли такой искренней, открытой радостью, что у неё перехватило дыхание. Он смотрел так, будто желал разделить свой триумф с самым близким другом. Только другом.

— Конечно... — прошептала она, чувствуя, как сердце сжимается от горькой нежности. Она влюблялась в этого заботливого, красивого мужчину с каждым днем всё сильнее, а он просто искал поддержки.

Его губы растянулись в счастливой белозубой улыбке, и Женя окончательно растаяла, готовая согласиться на что угодно, лишь бы видеть его таким.

— В выходные поедем, — сказал он, сжимая её пальцы чуть крепче. — Купим мне костюм и выберем тебе платье, самое красивое. Хочу, чтобы ты была королевой.

— Хорошо, — улыбнулась она.

Потом помыла посуду, пожелала ему спокойной ночи и закрыла за собой дверь комнаты.

И только тогда позволила улыбке сползти с лица.

* * *

Ночь давила густой тишиной, заполняла углы комнаты чернотой. Женя лежала на спине, уставившись в потолок, неровности которого знала наизусть. Из гостиной, где на разобранном диване спал Амарилл, не доносилось ни звука.

Простыня скомкалась под влажными ладонями.

Он хотел, чтобы она была королевой. Говорил это так легко и искренне, как будто это было очевидно, как будто она и правда могла ею быть. И именно это было самым страшным. Не холодность и равнодушие, а вот это его тепло, забота, его ладонь на её щеке в прихожей, его останься под грохот взрывов в кино.

Он был идеальным: внимательным, нежным, надёжным. Он помнил, что она не любит кинзу, и убирал её из тарелки прежде, чем подать блюдо на стол. Он встречал её в прихожей, гладил её по голове, когда она уставала, так спокойно и естественно, словно делал это всю жизнь.

Просто он не любил её.

Это была благодарность. Красивая, щедрая, почти невыносимая в своей искренности, но благодарность. Она спасла его, и он отдавал долг единственным способом, который знал: защитой, заботой, присутствием. Он был воином, у него был кодекс, и она вписалась в этот кодекс как человек, которому он обязан жизнью.

Но когда-нибудь он встретит её. Свою настоящую. Может быть, на этом приёме тридцать первого или на следующей съёмке. Красивую, яркую, из его новой блестящей жизни. Ту, которая вписывается идеально, а Женя не вписывается совсем. И он уйдёт. Не жестоко, предав, а просто потому, что так будет правильно, и он сам это поймёт. Скажет ей спасибо. Может быть, обнимет на прощание и закроет за собой дверь.

А она останется стоять в прихожей с его запахом на плече и дырой в груди, куда раньше помещалось что-то живое.

Женя зажмурилась.

Сказки заканчиваются. Золушки возвращаются к своим тыквам, если вовремя не сбегут сами. Вот и ей пора, пока она ещё помнит, кто она такая без него. Пока привычка к его присутствию не въелась настолько, чтобы стать жизненно необходимой.

Она выдержит эту вечеринку. Наденет красивое платье, будет улыбаться, порадуется за него, как хороший друг. Его первый триумф в новом мире — она не заберёт у него этот вечер.

А первого января скажет, что им пора расстаться. Спокойно, по-взрослому, без сцен. Придумает что-нибудь про то, что квартира маленькая, и вообще ему уже нужно своё жильё, и она рада была помочь, и пусть у него всё будет хорошо.

И постарается забыть.

Она повернулась на бок, подтянув колени к груди, и закрыла глаза. Из-под ресниц медленно сползли две тёплые влажные дорожки.