Бранкотты затянули песню. Попытались. Не получилось. Едущие в полевых кухнях позади плотного строя пехотинцев повара-каппеланы, по особому случаю резни приодетые поверх бомжеватого рванья в красные накидки с белыми полосами, размахивали символами власти духовной — стилизованными под черпаки железными палицами. Люди в бранкоттах нестройно орали, всадники, носящиеся между отрядами, издавали звуки бешеной радости. Поверх всего этого накладывался разнотонный вой боевых рогов.

Местные не были религиозны в том смысле, в каком понимал религиозность я. Скорее, они верили в приметы. Были суеверны, но суеверны практично — верили только в то волшебство, которое работало. Или, точнее, в примету. Вроде того, что если пошёл снег — будет тепло, если птицы летят низко — скоро дождь.

Это не было просто психологическим костылём, как у космонавта, ссущего на колесо автобуса перед посадкой в ракету. От правильного выбора магического действия здесь вполне реально зависела жизнь, поэтому всякой хиромантии и гаданиям места не было. Не существовало и самой идеи незримого присутствия бога — максимум люди верили, что если как следует попросить, предки могут тебя поддержать. В основном — морально.

Похоже, повсеместно ожидалось, что родственники, умершие раньше, уже обустроились и ждут тебя «на всё готовое» в том мире. Это и было главным общим местом в их религии.

Из всего этого вытекала своеобразная религиозность. Жрецы в городах, или капелланы-повара, занявшие их место в походе, были скорее способом вписать в жёсткую структуру общества людей вне социальных норм. Посредник между людьми и богами? В моём мире это привело бы к противостоянию светской и теократической власти — так и было, от Эхнатона до пап римских. Здесь это было бессмысленно: каждый представитель светской власти, за редким исключением, мог отвесить скептику отнюдь не метафизическую пощёчину ледяным снарядом. Или сжечь. Что, в глазах окружающих, очевидно доказывало право благородных на всю полноту власти.

Поэтому жрецы выполняли другие функции. Аниматоры? Заводилы? Поддержка.

Я заметил, что под ритмичные крики поваров люди в бранкотте Леонхарта то и дело делают странные движения двумя руками — для этого им приходилось перехватывать оружие под мышку. Жест был быстрый, летящий, и я не сразу понял, что это — обозначение мытья рук.

Опытные таэнцы с особым уважением отнеслись к ритуалу, который спасал их от поноса — верного спутника армий.

Сапёры справились — ни один из наведённых мостов не рухнул. Тараны подошли к воротам. Штурмовые лестницы, повернувшись боком к стенам, пошли вдоль них, накренившись на довольно крутом берегу, с трудом продвигаясь по слегка подсохшей грязи.

Это было… долго. Невыносимо тяжело на это смотреть.

Мне внезапно захотелось курить. А ведь я ещё в прошлой жизни бросил.

Стрелы летели всё гуще, но зажигательных было мало — с ними явно было слишком много возни, и организовать их в достаточном количестве не смогли. Хотя как мало — сотни. Но, истыкав штурмовые щиты, толстые борта повозок со штурмовыми лестницами и особенно густо опоры мостов, серьёзного урона они не нанесли. Люди сбивали их топорами, стараясь не подставляться под выстрел, просто пинали, проходя мимо.

Потери начались.

Сначала, конечно, досталось «сапёрам». Но я обещал им двухмесячное жалование и брал только добровольцев. И это помогло. Среди сапёров было много горцев — эти обычно угрюмые парни завернулись в свежие шкуры вместо брони и сейчас, счастливые, как рыцари, отплясывали под стрелами, довольно ловко отбиваясь от них своими маленькими толстыми щитами.

Впрочем, не всегда.

Всё больше криков. Всё больше крови на грязи. Назад тащат всё больше раненых — десятки. Есть и убитые.

И всё же обязательная броня и шлемы, а главное — множество щитов, делали своё дело. Хотя бранкотты стояли шагах в ста, готовясь рвануться, когда штурмовые лестницы будут готовы, и переживали настоящий дождь стрел, — они стояли.

Броня решала.

Даже попадая в руки и ноги, стрела чаще соскальзывала, не пробивая слои одежды, и всегда бессильно вязла в дешёвых пеших стёганках надетых на тело. Пожалуй, тяжёлые стрелы лучников Туманных Островов — раза в полтора длиннее, вдвое толще, с узкими наконечниками — били бы куда страшнее. И их обстрел был бы куда эффективнее.

Пока же бранкотты, несмотря на все тренировки, откровенно неуклюже прятались за штурмовыми щитами и ждали.

А осадная техника тем временем добралась до стен.

— Скучно, — прорычал Дукат.

Я кивнул, выныривая из мыслей. Да, действительно. Люди устали. Первые минуты напряжения спали, и на смену отчаянному восторгу одних и безумному ужасу других пришла апатия. И не только у нас. Интенсивность стрельбы упала. Поймав рожами пару арбалетных болтов, лучники на стене заметно угомонились и теперь стреляли редко и как-то на отвяжись. Предпочитали бить не вниз, по копошащимся под стенами людям, а поверх — в нас, бранкотты, и других всадников, скачущих довольно далеко от стены и так и не пересёкших Вонючку.

Словно услышав Дуката, защитники попытались разнообразить представление. Над воротами, в которые монотонно бил таран, появились люди и сбросили на крышу несколько кувшинов. Кувшины разбились разлив маслянистую жидкость. Последний, обвязанный тряпкой, подожгли. Похоже, внутри было ламповое масло — ленивый огонёк побежал по шкурам, которыми таран был прикрыт сверху.

Те, кто находился внутри, продолжали спокойно работать.

Таран, подвешенный на системе блоков с усиленными железом билом, весил, наверное, несколько тонн. При ударе он просто аннигилировал кусок дверной балки, сминая и волокна, и укрепляющие полосы металла. А благодаря блокам на которых его подвесили его можно было чуть подтянуть или сместить в сторону, увеличивая площадь поражения.

Люди под крышей тарана не обращали внимания на огонь. Скорее всего, они его просто не видели — борта были сплошные. Они азартно орали кричалку портовых грузчиков и налегали на таран, стараясь разогнать его посильнее для следующего удара.

Если подумать, удар такого тарана по кинетической энергии должен был быть сравним с пушечным снарядом. Да, скорость в сто раз меньше — зато вес в сто раз больше.

Крыша тарана была сделана на совесть. Вообще наш таран основательное сооружение, солидное, не стыдно людям на стенах показать. Не как у бедных голливудских продюсеров — наспех сбитая из досок беседка, а по уму, почти по-римски, как я это помнил по книжкам и реконструкциям. Снизу — толстые, тщательно подогнанные балки, уложенные внахлёст. Поверх них — слой глины, утрамбованной в плоские кирпичи. А уже сверху всё это было стянуто свежими, ещё пахнущими скотом шкурами, сырыми, тяжёлыми, свисающими по краям.

Защитники старались. Камни летели вниз с глухим, злым стуком, разлетались о шкуру, оставляя вмятины, но не пробивая. Лампадное масло стекало по поверхности, шипело, пыталось найти щель — и не находило. Огонь лениво ползал по мокрой коже, чадил, но глина под ним не давала ему и шанса. Кто-то на стене попытался ударить магией — сухой, резкий всплеск холода прошёлся по крыше, и на миг шкуры побелели инеем, а затем снова потемнели, начав таять. Следом прилетела вспышка огня, уже злее, но она лишь обожгла край и ушла в стороны, не найдя за что зацепиться.

Таран тем временем работал. Ровно. Упрямо. Как часы. Скрип блоков, короткая команда, откат, разгон — и удар. Каждый раз древесина ворот вздрагивала, сыпалась щепа, металл стонал, как живой. Люди внутри, укрытые этой многослойной черепахой, почти не реагировали на происходящее снаружи. Они не видели огня. Не слышали криков. Только ритм, счёт и тяжёлое дыхание товарищей рядом.

Сверху пробовали ещё. Сбросили что-то тяжёлое, обмотанное цепью — оно грохнуло о крышу, съехало и застряло в складке шкуры. Кто-то попытался вбить клинья в балки с помощью длинных шестов, но наконечники соскальзывали, не находя опоры. Даже магия, к моему мрачному удовлетворению, работала здесь хуже, чем простая механика и грамотный расчёт.

Шкуры принимали на себя удары. Камни, болты, обломки брёвен — всё вязло, гасилось, не давая раздробить глину и сбить её с крыши. А глина, в свою очередь, была лучшей защитой от огня. Лампадное масло лениво стекало по складкам, огонь шипел, трещал, но не находил пищи. Где-то сверху что-то горело, но внутри тарана было темно, душно и относительно спокойно — насколько вообще может быть спокойно в тесноватой конструкции рядом с тяжеленной чуркой, которая раз за разом бьётся о ворота.

Я смотрел на это и думал, что иногда лучший ответ на волшебство — это хорошо сделанная плотницкая работа, несколько тонн веса и люди, готовые делать свою работу. Хотя големы тоже сильно помогали.

Штурмовые лестницы с трудом, почти на месте, как танки, черпая грязь колёсами, развернулись к стенам и подъехали к ним вплотную. Я махнул рукой Дукату. Тот затрубил в свой рог, Эмма опустила вперёд знамя — сигнал тут же продублировали множество знамен и рогов, а для самых тупых над бранкоттой Леонхарта расправила крылья сигнальная птица, сотканная из красного дыма. И пехота пошла вперёд.

Кое-где немного поторопились — и раскрывшаяся, как телефон-лягушка, штурмовая лестница оказалась приставленной к стене в томительной пустоте. Лучники на стене тут же споро застучали по ней топориками, но им было неудобно: отвлекали свистящие вокруг арбалетные болты. А когда один из самых настойчивых вспыхнул от крохотной огненной бабочки, они вообще перестали пытаться перерубить лестницы. Видимо, щитов у них было очень мало — ими прикрывались редко. Зато нашлись копья и даже специальная штуковина, похожая на очень большую двузубую железную вилку, которой они попытались оттолкнуть лестницу. Бесполезно: находящиеся внутри просто тянули за верёвку ещё раз, и пропущенная через блок веревка снова распрямляла лестницу, только ещё надёжнее вонзая в дерево свои железные «клыки».

Бранкотты сломали строй, торопясь перейти через мосты. Я напряжённо ждал ударов магии — но, похоже, на стенах не было благородных рыцарей. Или их было очень мало. Или они решили поберечь ману.

Потери возросли. Кому-то стрела с близкого расстояния пробила стеганку, а уж пронзённые руки и ноги пошли десятками. Пока терпимо — товарищи выдёргивали стрелы, прикладывали руки, перемазываясь в крови раненых, как дети в краске, останавливали кровь, иногда даже умудряясь свести края ран, тащили пострадавших назад.

Очень скоро они добрались до штурмовых лестниц. И по деревянным ступеням полезли первые смельчаки, подбадриваемые остальными.

И тут и вскрылся досадный просчёт. За всеми сотнями нюансов и сложностей я забыл чуть ли не главное — защитить штурмовые лестницы сбитыми из досок деревянными щитами с боков. Я почти уверен, что упоминал это! Но доски так трудно сделать… Кто-то, на каком-то этапе сэкономил время и силы. А мне не хватило ума про это вспомнить.

Едва только первые пехотинцы вырвались из спасительной толчеи строя с «черепицей» щитов над головой, по ним хлестнула туча стрел. Ладно, я преувеличиваю. Но по ощущениям было именно так. Били с боков, с выступающих башен, по несколько лучников сразу. Били быстро, стрелу за стрелой, и даже если не попадали в того, кто лез, то свистели вокруг, втыкались в деревянные перекладины, выбивая здоровенные щепки.

Это сильно мешало — ничуть не меньше, чем выбивающие фонтанчики земли пули прямо перед лицом. И всё же люди упорно ползли, стараясь прикрыться щитами хотя бы с одного бока. Получалось плохо. Стрелы попадали в незащищённый бок, сбивали людей с лестниц, били по шлемам, выколачивая решимость и заставляя руки разжиматься, и люди соскальзывали обратно вниз.

Некоторое время я болел за деловитых мужичков из бранкоты Леонхарта. Их прикрытие из селларских воздушников ловко сбивало порывами ветра прицел лучникам. Видимо, следуя неслышным мне командам, они синхронно добрались до верха сразу трёх штурмовых лестниц — ловкий ход. Я даже издал ободрительный крик.

Но тут удача им изменила. Сразу несколько смельчаков получили ранения. Одному стрела вошла в шею, несмотря на кольчугу — видать, та не прикрывала всё. Ещё один получил стрелу прямо в глаз. Это было видно: от удара его не только скинуло с самого верха лестницы, но и развернуло в воздухе.

Люди Леонхарта потеряли решительность и порыв и начали тихонько спускаться вниз, ища укрытие среди своих.

Меня отвлёк полный горя крик. Между нами продолжали падать стрелы, пущенные со стены почти отвесно вниз, как очень редкий дождь. Одна из стрел отскочила от наплечника Дуката и задела по касательной шею одного из пажей — чуть ниже челюсти, под ухом.

Я отметил это краем глаза, не придав царапине значения. Всё же паре человек досталось куда сильнее: одному стрела попала в зазор между набедренником и сапогом, прямо в колено, вызвав у бедняги мучительный крик. Да и лошади страдали.

Но всё это купировалось тем, что в каждом копье был минимум один «дядька» с мощной магией лечения. Боевой слуга — «подорожник» — был почти так же обязателен в отряде, как паж, несущий запасные копья. Поэтому последствия мелких ранений быстро устраняли прямо на месте: господа рыцари могли позволить себе лучшее, и их слуги легко сводили края сравнительно небольших и неглубоких ран, останавливая кровь и восстанавливая мышцы.

Потому я попросту пропустил ранение пажа — как, впрочем, и дядьки. Пока те не торопясь отвезли его назад, сняли с него шлем и нашли рану, он умер. Сначала он сам был весел и храбрился, а потом резко сник — им стоило насторожиться. Стрела попала в крупную артерию, и он истёк кровью за минуту.

Я зарычал в пустоту, выплёскивая приступ бешенства. Нет, они не виноваты. Виноват я. Слишком долго я тут стою.

В отличие от Дуката и даже Адреана, которые отшатнулись от меня после неуместного крика, дядька Гирен, напротив, придвинулся. Бесстрашно подняв забрало и продолжая смотреть в сторону стен, он негромко, но твёрдо сказал:

— Возьмите себя в руки, мой герцог. Как по мне, вся ваша затея с самого начала пахла говном. Пришло время вам вдохнуть это полной грудью. Ведите нас на приступ.

Я обернулся и понял — я проигрываю битву.

Не потому, что людей было мало. Не потому, что стены были слишком крепки. И даже не потому, что мои машины и саперы оказались так уж плохи. Всё это ещё можно было исправить. Я проигрывал иначе.

Войско стояло. Оно сделало всё, что должно, терпело стрелы, кровь и грязь — но в нём больше не было того подъема, того натянутого ожидания, когда люди верят, что вот-вот, ещё миг — и они проломят врага. Штурм распался на отдельные усилия: здесь лезут, там отступают, здесь таран бьёт, а рядом кто-то уже смотрит по сторонам, словно прикидывая, куда удобнее будет отходить, если что.

Это было не бегство. Пока ещё нет. Кажется, это называется «потеря наступательного порыва».

Я видел её в том, как бранкотты больше не кричали, а только тяжело дышали. В том, как сигнальные птицы вспыхивали всё реже — не потому, что их не могли создать, а потому, что на них перестали смотреть. В том, как звуки боевых рогов стали редкими и глухими, потеряв задор и дерзость.

Даже таран бил уже не с яростью, а с упрямством. С тем самым тупым упрямством, которое появляется, когда люди продолжают работать не потому, что верят в успех, а потому что не знают, что ещё делать.

Я понял и другое. Если сейчас ничего не изменить, через час я всё ещё буду стоять тут — но уже как человек, который не приказал отступать. А отступление после такого штурма — это не манёвр. Это признание слабости. Это кровь, пролитая зря.

Я посмотрел на стену. На тех, кто там стоял. Они тоже устали. Они тоже теряли людей. Но они держались. Потому что для них всё было просто: под ногами — стена, впереди — враг. Им не нужно было верить. Им нужно было просто стоять.

А вот мои люди верили. И эта вера таяла.

Я вдохнул. Медленно. Так, как перед нырком. Почувствовал тяжесть доспеха, знакомую, почти родную. Почувствовал, как магия послушно собирается под кожей, как мышцы наливаются упругой, холодной силой. Мир снова стал чётким, резким, собранным в одну линию.

Я больше не мог быть просто полководцем, сидящем на коне. Пришло время быть тем, кем они хотели меня видеть.

Я отвернулся от стен, открыл забрало и посмотрел на Гирена.

— Ладно, дядька, — сказал я спокойно. — Пошли.

Пора нюхнуть говна. Но вслух я крикнул:

— Кому скучно? Я собираюсь сходить и осмотреть стены. Приглашаю всех желающих со мной, сеньоры!