Я лениво пролистал листы и почти сразу наткнулся на крупный заголовок:

«Истинное сказание о величайшем деянии человеческом, что называется нынче Кузней Душ».

И в те дни, когда земля ещё помнила шаги богов, а камни на северных горах отзывались на живой голос, узрел Я Существо, не рождённое ни плотью, ни дыханием. Ибо оно было соткано из граней, что певали о силе мира, — и сияли так, что тень человеческая в страхе отступала от его узора.

И рек Я себе: «То, что не знает смерти, может быть обращено. То, что не ведает воли, может быть согнуто. А то, что не принадлежит миру людскому, все может послужить на пользу». Ибо таков удел всего — служить тому, кто постиг его суть.

И повелел Я свету склониться, а тени сойтись в круг, и сотворил зеркала, что отражают не образ, но намерение. И запел Я над ними слово, что ныне забыто, и слово отозвалось. Существо сломилось, и стало знать имя моё. И чем больше в нем было силы, тем стало слабее.

Но не скажу Я, как обратил его внутрь себя, как извлёк Сердце-Грань, что хранило Память-Волну, и как заключил её в сосуд новый. Ибо не должно человеку держать столь знание в руках своих — разве что рука та станет продолжением воли моей.

И стал Я творить Кузню Душ: не огнём и не молотом, но переплетением мысле́й, что тяжелее камня, и резонансов, что чище звона мечей в бою. И стяжал Я силу плоти Валдык, и силу самой Памяти Мира, дабы Кузня не оскудела никогда.

А когда жаждала Кузня дыхания великого, избрал Я ей обитель достойную — там, где взор Упавшего-Свыше, чей лик ныне бродит меж звёзд, хранит в себе жар древнего гнева. Ибо нет огня сильнее, чем вспыхнувший в последний миг жизни того, кто был страшен богам.

Так родилось Дело Моё, и стало служить мне, как и должно служить всякому совершенному творению. И кто возжаждет постичь его работу — да не дерзнёт. Ибо понял Я: тайна, поведанная всем, перестает быть силой, а становится игрушкой слабых.

Так запишите же: сотворил Я Кузню Душ. Не ради славы — ибо она следует за Мудрым сама, — но ради исправления несовершенства людского. Ибо что есть человек без руки мастера? Глина. Что есть глина без Огня? Прах. Что есть прах без моей воли? Ничто.

— Старый ты хлюздун, — прошептал я. А потом расхохотался. Отхлебнул вина, вытер губы и, заметив удивлённые взгляды присутствующих, объяснил: — Я ошибался. Это не изящная ложь. Это банальная полуправда!

И снова рассмеялся.

— Старый дурак не понимает, что рассказал именно ту половину, которую я… не знал!

Я споткнулся на секунду. Потому что чуть не сказал «забыл». Возможно, план Зартана и был — запутать меня. Уверенный, что я не в состоянии прочесть и осознать весь этот объём довольно мутного текста, видя во мне полуграмотного рыцаря, или, скорее, дикого писца своего времени, он наткнулся на человека, десять лет развивавшего в себе нейросвязи в банальной русской школе. И они, похоже, во многом въелись в дурную башку Магна.

И, к тому же, похоже, он не соврал про писанину, полезную Вечным. Где-то я слышал, что при письме и чтении работают другие области мозга, чем при речи. Так или иначе, но чтение его самохвальных писаний реально помогло.

У меня разве что перед глазами не выскакивали сплошным потоком системные сообщения: «Воспоминание разблокировано».

Зартан скрыл всё самое, как он думал, важное — как добраться до Кузни Душ, что перед порталом сидит живой Владыка… Но я это знал и так.

А вот то, что он решил рассказать, посчитав неважным, просто затопило меня воспоминаниями.

Смутное напоминание о бронзовых кольцах Кузни Душ с характерным узором магии, упоминания о тени человеческой, что дрожит в страхе — и перед глазами ясно встали кристалическо-магические формы жизни. Странные существа с непостижимыми целями, желающие — странного. Они жили на высших планах, в мирах выше моего родного. Это он имел в виду, говоря «нашёл севернее»?

Нет. Скорее всего, он нашёл их уже здесь — тоже сброшенных вниз.

А вот к Кузне Душ он имел отношение скорее опосредованное. Тот Владыка, Сосредоточенный на прошлом, что сидит в забытом людьми храме, — вот кто создал Кузню Душ. Он превратил магическое существо, или вплавил его в механизм. Другое дело — как Зартан сумел заставить его делать то, что нужно. Это тоже достижение. Но приписывать себе деяние Владыки…

Нет. Я не понял Зартана. Он всё то же чудовище — просто теперь у него нет магии и желания сожрать меня. Во всём остальном он почти не изменился. Просто теперь он слаб. Ему лишь приходится мимикрировать.

Да и плевать на него. Завтра, после штурма, прикажу заковать его в цепи. А пока пусть пишет.

Потому что то, что он назвал «Упавшим-свыше», я… вспомнил.

Когда-то я видел это существо. Человекоподобное, только высотой в двести метров. И это было оружие. В войне Владык. Его все же убили, отсекли голову и выбросили сюда, опасаясь, что оно сможет восстановиться. Похоже, помогло — разве что его гнев всё ещё убивает всех, кто взглянет на его голову, летающую где-то высоко над нами.

Вот откуда появился таинственный Пожиратель, вызванный магами Золотой Империи, что однажды едва не убил меня со Сператом и Эглантайн.

Значит… Кузня Душ — внутри отрубленной головы этого существа?

Я вспомнил ту странную картинку, которую увидел из самой Кузни. И как испуганно тогда убежал от собственных мыслей.

Не просто в голове. В глазу. И я видел то, как выглядит этот мир. И это не похоже на старушку Землю. В смысле, не похоже на планету.

Мне нужны были первые тетради. Так, вот они. Я уже начинал листать первую — там было то, что можно было назвать историей создания мира. Тут, как и везде, присутствовал «Создатель». В отличие, впрочем, от примитивных религий моего мира, он не был связан родственными узами с Владыками. Всем кто их видел своими глазами, было очевидно, что от этих существ не могут забеременеть человеческие женщины? Не важно.

В прошлый раз я скривился, увидев то же самое описание, что слышал от Университетских, да и от Ана из долгобородов. О том, что этот мир — твердь, что всё прилипает к её поверхности, как пушинка к мокрому дереву; что твердь полна пустот, и посреди них висят светила, дающие свет. Но такое — не во всех пустотах…

И тут я замер.

Встал, вышел из палатки и посмотрел на небо.

Звёзд тут не было, но иногда за облаками угадывались какие-то огни. Очень редко.

А посередине небосвода висело ночное светило. Уже остывшее и покрытое чёрными корками, оно излучало из трещин холодный бледный свет, почти лунный.

Оно всегда висит там.

Разогреваясь, оно становится красным, как железо в горне. Потом белеет и слепит при прямом взгляде. А его свет будто мед льётся с высоты на землю — таким неестественно золотым он выглядит. А потом остывает, обеспечивая смену суток.

Тут нет восходов и закатов.

Но поразило меня сейчас не это. Меня поразило, что меня вообще не удивило это в первый день — в тот момент, когда я встретил вечер этого мира в самый первый раз.

Может быть, просто для Магна это было нормально?

Я раздражённо фыркнул своим мыслям.

Закрыл тетрадь. Может, я и изменился — раньше наверняка бы мучился всю ночь: насколько я — это я? Или я — всего лишь набор чужой памяти в голове Магна Итвиса?

Завтра у меня штурм замка моего врага. Сейчас я вернусь в палатку, допью вина и лягу на своё ложе, завернувшись в шкуры. Оставив руку на вложенном в ножны Когте, а возле ложа — вынутый из ножен меч. И скоро усну под тихий перебор струн лютни Сперата, как обычно делает каждый вечер Адреан.

И даже если я уже совсем не тот, кем был раньше, а стал больше Магном Итвисом…

Что же.

Магну Итвису на это плевать.

* * *

Когда я проснулся, утро ещё не наступило — местное светило только начинало раскаляться. Оно едва налилось красным, расплавляя чёрные корки, и ещё толком не прогнало сумрак, а осадный лагерь уже вставал. Медленно тянулись водоносы, туман мешался с дымом разжигаемых очагов в походных кухнях бранкотт. Войско, как зверь, выпускало когти.

Я вышел из палатки. Чуткий Дукат проснулся и вышел следом. Тут же пропал на минуту и вернулся в сопровождении слуг. За это время я успел опорожнить мочевой пузырь в специально поставленный у палатки большой глиняный горшок. Негоже герцогу ходить на отхожую яму. Я искренне сочувствовал тому, кто этот горшок периодически опорожнял, поскольку меткость у меня с утра была не очень. Впрочем, короткий импульс магического энергетика вернул мне бодрость духа, пружинную силу в мышцах и ясность мыслей; зевоту он тоже отогнал.

Дукат вернулся с двумя заспанными пажами и слугами, которые следили за моими доспехами. Все знали, что я не люблю быть без них. Помимо частей доспеха, которые они полировали ночью, они тащили бадью с тёплой мыльной водой, полотенце и смену одежды. Где-то рядом ещё храпели и ругались конюшие, уже приведшие коней и готовящие их к напряжённому дню. Конюшие ненавидели меня искренне, как и Коровиэля. Но пока они выплёскивали свою ненависть только тихо и далеко, полагая, что я их не слышу, — я мирился.

Обтираясь полотенцем на холодном ветру, я заметил вдали вспышки и мелькание всадников. За спиной раздался голос дядьки Гирена. Угадав мой вопрос, он объяснил:

— Да это… мой герцог… Плотина. Ну там, где наших побило. Много в грязи легло, головорубы поленились вытаскивать. Да и тяжело — воды по шею. Вот на днях вендикаты начали сгущаться. Рыцари, что победнее, караулят — особенно тех, кто с отпечатком оружия и доспеха. Засекают место, развеивают и тела ищут.

— Благословенная земля, — заметил Дукат. — В Караэне бы уже через пару дней повылазили. Быть сеньором в таких землях — одно удовольствие.

Его тонкие намёки, что неплохо бы мне подарить ему тут феод, скоро начнут раздражать. Но сегодня мне нужны были мотивированные люди. Поэтому я улыбнулся и, пока слуги меня переодевали, повернулся к Дукату:

— Насколько я знаю, вся земля в округе на пару переходов принадлежит Итвис?

Дукат радостно кивнул:

— Да, мой сеньор. Замков только нет. Но была бы земля…

Он замолчал, с надеждой глядя на меня.

— Да, земля. Вот что, Дукат. Сейчас позавтракаем, оденем доспехи — и поедем поднимать людей. Я по бранкоттам, ты по лагерям всадников. А то начнутся церемонии, если приеду я — и это на два дня. И говори всем, что сегодня будет штурм, и кто отличится — получит щедрый надел.

Дукат чуть приуныл. Потом до него дошло, что отличиться можно и самому, — и он повеселел.

Скоро я уже ехал по лагерю, не торопясь, не давая лошадям устать. Пару дней назад вернулась Эмма, и она снова несла моё знамя, видное издалека. В большинстве обособленных стоянок при виде его поднимали шум — стучали в медь или железо, бегали и будили всех. Я величественно подъезжал к бранкоттам и велел им подступать к стенам вместе с их осадными орудиями.

Остальные узнавали от них и тоже начинали готовиться. Закончив, я выбрал место на возвышенности и встал там. Ну да, вот такое кривое управление войсками в этой стратегии. Они выполняют приказы только пока ты на них смотришь.

Появились просители. Большую часть перехватывали, но некоторых допускали. Ко мне прибежал взъерошенный старший писарь с огромными мешками под глазами.

— Мой сеньор, мой сеньор! — запричитал он ещё издалека. — Деньги, деньги, мой сеньор! Сегодня же день выплат!

Паника понятна. За пару месяцев надлежало выплатить минимум по два сольдо пехотинцам бранкот и по восемь — каждому всаднику. По моим прикидкам, в лагере наберётся около полутора тысяч пехотинцев и полсотни всадников. Это если Дукат и писари будут очень строго проверять всех, кто хочет получить деньги. И это гора серебра. А её нужно пересчитать, распределить…

— Мой добрый Панчо, — на самом деле его звали иначе, но я никак не мог запомнить имя и звал так. — Я оставил для тебя два сундука с серебром в палатке. Мы же договоривались пару дней назад, помнишь?

Ну, строго говоря, бедняга ходил ко мне почти каждый день. Волновался. А я отделывался неопределёнными обещаниями.

— Спасибо… спасибо, сеньор герцог! — обрадовался Панчо, как своим деньгам. На таких, простых, но обязательных людях и держится мир. В каждом сундуке было по пять тысяч сольдо — должно хватить с лихвой.

Когда Панчо уже хотел откланяться, я остановил его:

— Постой. Сегодня мы идём на штурм. Я хочу, чтобы ты и твои люди следили и записывали, кто отличится. Кто первый поднимется на стены и всё прочее. Ты понял меня, Панчо? Это важно. Я решу, как наградить их. Кстати, двести сольдо возьми себе и писарям. За усердную работу.

Панчо растерялся: не привык он к таким благодарностям. Я махнул рукой, отпуская его.

Моему удивлению, войско построилось быстро. Да, не без драк, поисков шлемов и копий, но большая часть снялась с места и двинулась к стенам за час.

Бранкотеры шли суровые, решительные — я даже залюбовался. Рядом с ними появились пешие отряды. Кто это? Вон те похожи на Вирак: к ним присоединился крупный конный отряд с их цветами.

Тараны, штурмовые лестницы и осадные щиты вышли на исходные позиции. Утренний туман ещё держался.

Я поднялся, махнул рукой. Эмма трижды взмахнула знаменем — и над полем поднялись сотканные из полупрозрачного пламени красные птицы.

Затрубили горны всадников, послышался слитный ритм ударов железа о щиты и дикие крики пехотинцев.

Громадная масса людей двинулась вперёд.

Я на миг ощутил, как весь мир собирается в прямую, простую линию.

Вперёд. На штурм.

У меня были с собой магические приспособы. Было два десятка вставших мне в цену хорошего коня снарядов с магическими печатями. Большие кувшины, которые мог метнуть требушет. Недостаточно большие, на самом деле. Набитые пропитанной конопляным маслом для ламп шерстью, с бронзовой печатью огня, снаружи обвязанные ветошью, пропитанной жиром и проложенной сухим мхом. Кувшин поджигался снаружи, и пока магия не действовала, его грузили на требушет — и запускали. В воздухе пламя часто сбивалось, но были хорошие шансы, что долетев и разбившись, загорится и начинка. Которая, благодаря огненному знаку, полыхала… ну, в общем, хорошо полыхала. Как пионерский костёр. До голливудских взрывов было далеко.

Точность у требушетов была неплохая. Один из малых, видимо в силу мастерства расчёта, гарантированно укладывал камни в квадрат пять на пять метров с расстояния шагов в сто восемьдесят. Правда, кувшинами он пока не стрелял — надо полагать, тут ещё нужно было приспособиться.

Откровенно ситуативное оружие. Не огнемёт, даже не ампуломёт. Можно было попытаться облить стену лампадным маслом и поджечь её этой хитрой магической бомбой — но смысл? Если буквально три, ну может пять моих вассалов с талантом к огню посильнее из-под Бурелома способны примерно на то же самое, если дать им время и подвести поближе.

Были ещё бомбы с алхимическим газом. Эта дрянь была неплоха — на испытаниях кувшин с ней, разбитый среди свиней, сотворил нечто неописуемое с плотью. Пара свинюшек просто оплавились, как воск. Вот только проблема была в том, что либо Кант не особо силён в этой отрасли алхимии — а я уже понял, что тут есть специализации, — либо магия слишком сильно рассеивается на открытом воздухе. Площадь поражения у таких бомб оказалась мизерная, буквально пара метров. Диаметром, не радиусом.

Хорошо для ловушек в тесных коридорах.

И так почти со всем местным арсеналом — несмотря на долгую историю войн, стена тут, как, похоже, и в моем мире до появления пушек, оставалась ультимативным оружием. Об неё куда легче убиться, чем пробить.

Поэтому я рассматривал этот штурм скорее как пробный. Я надеялся взять деревянную стену: хотя бы в паре мест должен был быть успех. Но если нет, то отойду, сделаю выводы, и подкорректирую тактику.

Я оставил в резерве стражу Караэна и хирд долгобородов — как два отряда, в которых был наиболее уверен. Они должны будут войти там, где наметится успех. Или не пострадают, если все пойдет сильно не так.

Похоже, что несмотря на всю возню, мы умудрились застать врагов врасплох. Первые снаряды стали падать на высланных вперёд строителей, возводивших сборные мосты, когда основная масса армии подошла уже шагов на двести к стенам.

Долгие тренировки не прошли даром — строители, прикрываемые сверху и с боков щитами, которые держали големы, управляемые специально выделенными и облечёнными таким правом мной людьми, умудрились почти не понести потерь. Кажется, убили только пару человек. Правда, почти сразу после этого в деревянный настил полетели десятки стрел. Похожие издалека на камыш, в полёте они оставляли густой дымный след и тлели, разгораясь уже после того, как вонзались в бревна и грубые доски. Горели не сказать чтобы впечатляюще, но их было много — они буквально покрывали наведённые моими сапёрами мосты, как трава свежевспаханный чернозём.

Когда мосты загорятся — было делом времени.

Но времени мы давать не собирались — по наведённым мостам уже двинулись тараны, а за ними мои бронетелеги со штурмовыми лестницами.

Я с удовольствием отметил, что защитники стен распределились рядом с наведёнными через Грязючку переправами. Скучковались.

Я очень надеялся, что управление у противника как минимум не лучше моего. Поэтому обернулся, нашёл глазами фигуру в плаще — и кивнул.

Мы стояли перед воротами. Со мной, кроме свиты и не менее сотни вассалов из-под Бурелома и остальных прибившихся, была оставшаяся без капо бранкотта, две штурмовые лестницы, таран и осадный щит. Немаленькая часть всей армии. А напротив на стене виднелось от силы пара десятков защитников.

И это легко объяснимо: хотя Грязючка тут была уже, зато из-за того, что её сдавливали с двух сторон скальные выступы, с крутыми склонами метра в три высотой. А внизу всё ещё сочилась вода — скорее всего глубиной в рост человека, если считать вместе с илом и грязью. Из русла торчали столбы грубой каменной кладки — видимо, раньше перед этими воротами был мост, но потом его разобрали.

Но главное — что он был.

Фигура в капюшоне выдвинулась вперёд. С двухколёсной повозки он и его люди сгрузили укрытый под дорогой тканью предмет. Ткань сняли — и все увидели бронзового орла, знакомого мне ещё по битве под Вириином.

Одновременно с этим Эйрик Кровавая Секира скинул капюшон. Конечно же, он не мог пропустить штурм. Хоть ему и пришлось оставить свой замок, Севаншаль. Впрочем, я дал ему в гарнизон десяток своих стражников и полсотни долгобородов — а последние даже надёжнее камня. Эйрик, прибыв два дня назад и скрывавшийся от всех в отдалённом лагере, сказал мне, что предпочёл бы их вместо замка. Я обещал подумать, как это сделать, если штурм удастся.

Эйрик коснулся артефакта — и через томительную минуту ожидания над Грязючкой замерцал полупрозрачный магический мост.

Я махнул рукой, давая сигнал осадным приспособлениям.

Ничего не произошло.

Я открыл забрало, посмотрел на уже готовый, стоящий впереди, прямо перед мостом, таран. Люди, сидевшие внутри между големов, настороженно смотрели на меня. Я сдвинул брови — наверняка, грозно. И уже почти решился двинуть Коровиэля к ним, как таран со скрипом тронулся и поехал к мерцающему магическому мосту.

Всё же тренировки и давление обстоятельств пересилили страх.

И, как это часто бывает с большой толпой, пример одного заразителен — вслед за ним двинулись и остальные осадные приспособления. Штурм начался.