Опыт дает понимание происходящего сейчас через прошлое. Но это не логика, не сравнение. Что-то, вообще отличное от осознания. Не оценка, но понимание. Когда делаешь прежде мыслей. Как мастер не думает что делать, а просто делает так, как нужно для задуманного результата. И предотвращает ошибку раньше, чем её осознает.

В ремесле войны это означает выжить. Остановиться за секунду до взрыва, выстрелить до того, как увидел врага, будто знаешь где он. Понимаешь где он может быть.

Понимание. Пожалуй, это то самое слово. Я сейчас просто вот внутри чуял, что проигрываю битву. Не потому, что стены стоят полупустые, а на стены не лезли. Не потому, что таран ещё бил, а ворота держались. Я проигрывал из-за паузы. Моя ошибка в том, что я слишком долго ждал рыцарей. Что они натрубятся в свои украшенные серебром и золотом рога, наорутся пафосными боевыми кличами, и рванут вперёд показывать друг другу кто круче. Подставят блестящую сталь доспехов, дорогую настолько что сравнима с женскими украшениями, только для всего тела, под стрелы и камни. Макнутся в грязь чтобы пустить кровь. Вот только они не торопились. Что, скажем прямо, довольно ожидаемо. От слов перейти к делу часто трудно. Еще труднее, если между этим простреливаемая со стен глубокая и топкая речка-вонючка. Поэтому они так и продолжали скакать вокруг, трубили в рога, кричали гордые девизы и грязные оскорбления. Некоторые, возможно самые решительные, просто смотрели. Ждали.

И тогда до меня дошло.

Я начал забывать. Я тот, за кем идут. А не тот, кто остаётся сзади и указывает, куда идти и кого бить.

Так здесь принято.

Я закрыл забрало. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы стать смертельно опасной. Значит, самое время мне броситься навстречу этой опасности.

Даже находясь в самом паршивом состоянии, когда вместо крови по жилам течёт дикий гормональный коктейль, мне всё равно приходилось думать. Это было трудно. Тяжело. Я это ненавижу.

Я рявкнул на Адреана:

— Сторожи коней.

И, не дожидаясь ответа, спешился. Он побоится ослушаться. А мне не придется думать о нем в бою. Очень будет грустно потерять и его.

Мир сразу стал ниже, ближе и злее. Грязь под ногами, крики, запах крови и дыма. Я шагнул вперёд — к призрачному волшебному мосту, который дрожал над Вонючкой, слишком странный и чистый, как плохо наложенный спецэффект.

Люди, даже те кто был очень далеко, уставились на меня. Хотя я стал ниже, незаметнее. Сначала — тишина. Короткая, опасная. Потом кто-то крикнул. Потом ещё.

Я пошёл первым. Не быстро — чтобы видели. Не медленно — чтобы не сомневались. Щит поднят, меч в руке, шаг за шагом, туда, где стреляют и убивают.

И рыцари пошли за мной. Не только из свиты. Многие вдоль стен тоже стали спешиваться. Я видел это краем глаза. Вертеть головой я не стал. Я ж не сомневаюсь, что так и должно быть? Они сделают как я.

Не потому, что я приказал.

А потому, что так здесь работает мир.

Эйрик был красный и мокрый, будто сам стоял у форм и лил этот колдовской хрусталь. Он заорал, что удержит мост, пока все не перейдут. Забавно. Как быстро люди принимают свою значимость. Даже если она мнимая. По моим ощущениям, приступ длился уже не меньше часа. Но призрачный мост под Вириином продержался от силы полчаса.

Видимо, время тянется особенно долго, когда ты ждёшь под стенами.

Я был уже почти у края моста, когда ворота вдруг подались под очередным ударом. Возможно, лопнули петли у одной створки — своей тяжестью она потянула вторую, и обе рухнули внутрь.

Люди под крышей передвижного укрытия в последний раз налегли на таран, полоснули ножами по канатам — и массивное бревно упало в проём, чтобы решётка, если её всё-таки сбросят, не перекрыла вход.

Наступила пауза. Люди осторожно выглядывали внутрь, смотрели наверх, делали шаг за шагом за ворота.

В проеме блеснуло серебро озера, будто кусок неба упал на землю. Вдали угадывались какие-то валы и постройки, но сразу за воротами было пусто. Ни второй стены, ни хотя бы наскоро собранного отряда, приготовившегося к отпору.

Я был совсем рядом — шагов двадцать. Нужно было решать быстро: либо ломиться к штурмовым лестницам, продираясь через сбившуюся в плотную толпу бранкотту, либо рискнуть и идти прямо через пробитый проход. Ворота манили. Прямо. Просто. Эта стена — не замок. За её воротами нет длинного коридора смерти с бойницами в потолке. Башни хлипкие, спрятать там большой чан с кипятком негде, да и костёр для него я не видел. Горящее масло? Ерунда, местное ламповое еле горит.

Я рванул вперёд, с недовольством огибая истыканного стрелами голема в шкурах, который бестолково топтался у тарана. Прибавил шаг. Даже если сверху что-то кинут — проскочу. Главное вырваться на простор.

Проскочил.

Как и ожидал, ворота были укреплены плохо. Никакого коридора смерти — только деревянная решётка из толстых, в руку, брёвен, которую так и не опустили.

Зато сразу за воротами по бокам тянулись две высокие земляные насыпи, почти вровень со стеной. Они постепенно опускались ниже. Как и сама земля.

Прямо за воротами была отлогая яма, выложенная толстым слоем глины и обильно залитая водой. В дальнем, самом глубоком месте, вода доходила мне до середины бедра.

Я действительно нёсся быстро. Стоявшие на валах арбалетчики не успели среагировать. Они дёрнули спусковые скобы уже тогда, когда я с разбега полез на глинистый склон и соскользнул обратно в грязь.

Первый залп ушёл впустую. Тяжёлые болты с влажным глухим звуком втыкались в глину передо мной, уходя в неё вместе с оперением.

Очень скоро рядом оказался Дукат — ревущий, как трактор, и размахивающий секирой. Он тоже полез наверх, умудрился выпрыгнуть почти на высоту собственного роста — и тут же нелепо соскользнул вниз по скользкому склону. Впрочем, почти зацепился за край.

Я на секунду замешкался. Так резво скакать в доспехах я не мог. Предложить Дукату упереться в меня? Не по чину.

Я перехватил меч в левую руку, щит оставил на ней. Меч был тяжёлый, широкий — его оруженосец дал мне специально для рубки слабоодоспешенной пехоты на стене. Удобный. Для меня. Но на бедре висел ещё один — чей-то подарок. Обычный, слишком лёгкий для меня. Я выдернул его из ножен и с размаху вогнал в глиняный склон. Повозился, загоняя по самую рукоять. Не подумал — слишком высоко, почти на уровне груди.

— Подсади! — крикнул я.

Дукат остервенело рубил своей секирой глину, пытаясь сделать ступени. В принципе, выходило неплохо — мешали разве что арбалетные болты, с чудовищной силой бившие по доспехам. У Дуката было больше уязвимых мест, но ему пока везло. Мои же доспехи держали удары легко. Болты с визгом рикошетили от плавных изгибов брони.

Дукат повернул ко мне забрало. Я буквально увидел, как за ним хмурится его лицо — он пытался понять, что я от него хочу.

Тяжело думать, когда рядом смерть. Даже профессиональные киберспортсмены, сидя в уютных креслах, теряются, если что-то идёт не так.

Но Дукат был из сообразительных. Он понял, прислонил секиру к глиняной стене, протянул ко мне руки, явно собираясь попросту поставить меня на рукоять меча. И тут его сбили с ног.

Подоспело подкрепление.

Толпа одетых в железо рыцарей ввалилась в ловушку, скользя по дну, валя друг друга в грязь. Следующие десятки секунд я тратил только на то, чтобы устоять. Меня бы тоже повалили, если бы я не вцепился в воткнутый в глину меч.

Моего роста хватало, чтобы видеть: далеко не все ломанулись за мной. Кто-то пытался командовать. Кто-то понял, что впереди тупик, и полез на земляные валы — но и те были скользкими. А сверху, рядом с арбалетчиками, показались неплохо одоспешенные, даже на вид тёртые пехотинцы с двуручными дрючьями самого зловещего вида. Замелькали алебарды самого разного, но одинаково зловещего вида. И над моей головой — тоже.

Магия не спасала. Пехота на гребнях пряталась за массивными павезами. Арбалеты били страшно. Кирасы и шлемы держали не всегда. Не у всех железо было проковано как следует — болты не столько пробивали, сколько проламывали броню. То у одного, то у другого.

Мы были как огромные железные раки в кастрюле. И нас медленно варили.

Плюнув на всё, я, продолжая удерживаться одной рукой за рукоять меча в стене, другой нащупал ближайшего рыцаря. Это оказался вириинец из моей свиты — я узнал его по шлему. В боку у него торчал арбалетный болт, нашедший слабое место и вошедший не меньше чем на сантиметр. Впрочем, доспехи одевались на толстый поддоспешник, и, скорее всего, его даже не задело.

Основной меч я давно потерял, щит только мешал, но избавиться от него в этой толчее я не мог. Я схватил вириинца, подтащил к себе — он отчаянно швырял ледяные снаряды во все стороны — приложил свой шлем к его и заорал:

— Вмерзни! Замёрзни! Заморозь себя!

Пришлось крикнуть ещё дважды, прежде чем он сообразил. Он упёрся руками в глиняный склон и пустил волну холода. Колдовской лёд нарос вокруг его наручей и тяжёлой льдиной лёг на глину.

Я присел и рывком выпрямившись, помогая себе руками, забрался ему на плечи. И наступил на ледяную ступень. она выдержала.

Край ямы оказался ниже, чем мне показалось с перепугу. Я высунулся над ним по грудь.

И тут же на меня обрушились удары. Сразу видно — профессионалы: народу тут уже было полно, но лупили только двое. Чтобы не мешать друг другу. Тяжело ухая и сосредоточенно, словно крестьяне, выбивающие зерно из снопов. Позади, судя по звуку, сразу несколько крутили ворот тяжёлых арбалетов. Меня спасла реакция — я успел отбить щитом нацеленный в шею косой удар шипа на широком лезвии от одного и тут же, отставший на долю секунды, удар шипастой двуручной булавой от второго.

Каким-то чудом меня не скинуло с вириинца, и я, загребая рукой землю прямо как очень маленький, но бешеный экскаватор, полез вперёд. Всё же я пропустил пару ударов по хребтине. Доспех выдержал. Когда я вскочил на ноги, в моей руке уже был Коготь, в венах бежал магический энергетик, а в голове было больно от ярости. Как будто кто-то залил внутрь черепа кипяток.

Прямо в меня полетела фиговина, похожая на двузубую вилку, или, скорее, даже «ухват» для горшков. Только побольше. Этой или похожей штуковиной они отталкивали лестницы от стен. Двое с дрынами уступили дорогу «вилочнику». Какая сыгранная команда — я бы не отказался от такой бранкотты. Но это я подумал почти отстранённо: вилочник сделал обманчиво небрежный выпад, который гарантированно бы сбросил меня обратно… если бы древко его «вилки» всё ещё было цело. Не очень изящным, из-за доспехов, взмахом я перерубил и прочное дерево, и две усиливающие его полосы металла.

Вилочника это поразило. Он успел удивлённо поднести к глазам ровный срез, прежде чем я воткнул ему в сердце зудящий от голода Коготь. И то он успел это сделать только потому, что перестал быть опасным — потому сначала я подцепил Когтем и метнул в яму за своей спиной парня с огромным лезвием. Мужик с булавой снова проявил себя как профессионал — он взмахнул своим оружием отгоняя меня и разорвал дистанцию. Я на секунду задержался, впитывая жизненную силу «вилочника». Это оказалось ошибкой.

Пока я пил чужую жизнь, булавщик сделал единственно верное — не полез добивать, не стал геройствовать. Он отступил ещё на шаг, на второй, разорвал дистанцию, дал место арбалетчику.

Щёлкнул ворот. Глухо, почти буднично.

Я успел повернуть щит — не идеально. Болт ударил не в центр, а в край. Пробил тонкий железный слой изящно украшенный затейливой чеканкой и глубоко вошел в прочные, особым образом пропитанные и склеенные полоски дерева. Местная фанера выдержала, не пропустив болт дальше, но инерция сорвала щит у меня из руки, провернула, и инерцией меня всё-таки качнуло назад. Не в яму — спасибо Великой Матери, мать её, — но достаточно, чтобы я потерял темп.

Булавщик вернулся.

Теперь он бил не яростно, а методично. В плечо. В бок. В шлем. Как мясник, знающий, где кость, а где мясо. Каждый удар не пробивал — он смещал, ломал стойку, вбивал меня в землю.

Я понял простую вещь: если сейчас упаду — не встану.

Не потому что умру. Потому что меня просто прижмут, разберут, утопят в грязи и телах. Как железку в болоте.

И в этот момент, сквозь звон в ушах и горячую ярость, до меня наконец дошло главное.

Рыцари не пошли за мной не потому, что струсили. И не потому, что были тупы.

Они ждали.

Ждали, когда я не просто полезу вперёд — а встану. В полный рост. На стене. Под ударами. Живой.

Нельзя требовать от свободных людей то, что не можешь сделать сам.

Доспех, похожий на произведение искусства. Лучшее оружие, какое может создать человек. Конь — лучший из тысяч.

Это не украшения и не знаки статуса. Это не костюм, не ламборгини и не золотой автомат.

Это танк.

Украшенный, да. Дорогой. Но танк.

И его место — впереди. На самом острие.

Я — не тот, кто указывает. Я — тот, за кем идут.

Так здесь принято.

Я рванул вперёд, навстречу булаве, не уходя, а сокращая дистанцию, почти в обнимку. Коготь вошёл под руку, в мягкое. Булавщик охнул — коротко, удивлённо.

И в этот момент над краем ямы начали появляться первые шлемы.

Они увидели.

И этого оказалось достаточно. Они гибли, барахтались в грязи — и упорно лезли вперед.

Не обращая внимания на болты — да и двигался я слишком быстро, так что больше ни один в меня не попал, — я зацепил руками первого, кто показался над краем ямы. Это оказался Дукат. Где-то даже ожидаемо. Я метнул его в сторону.

— Очисти фланг! — крикнул я и выдёрнул следующего рыцаря, как морковку из грядки.

Вдруг разболелась рука. Мельком «диагностировал» себя — что-то с суставом и мышцами. Прогнал волну лечения, дёрнулся в сторону, вытащил ещё одного — уже обеими руками, надо всё же беречься.

Достаточно. Вогнал Коготь в ножны, подхватил двуручную булаву с земли и побежал вдоль второй насыпи.

Кровавое мельтешение, обмен ударами — но я крепче. Древко булавы с треском гнётся: дерево сломалось, но железные полосы ещё держатся. Кидаю это оружие в убегающих арбалетчиков… Убегающих?

Я некоторое время оглядываюсь. Да, ублюдки кинулись наутёк. Трусливые подорожники.

Я вдруг понимаю, что на удивление сильно устал. Опускаюсь рядом с павизой, прислонившись к ней спиной. А они тут неплохо устроились — деревянный настил, чтобы было удобно стоять и гвоздить ползущих снизу. Я некоторое время наблюдаю за своими людьми. Куча раненых. Кто-то, кажется, захлебнулся. Однако это никого не обескураживает — они кричат моё имя, клянутся отомстить, но в основном ругаются. Постепенно выбираются из ямы, вырубив ступеньки или воткнув «лесенкой» в земляные склоны ямы свои дорогущие кинжалы. Из-за стены уже появились сообразительные пехотинцы с кирками и лопатами, тащат доски от ворот, чтобы соорудить мостик.

— Гирен! — рычу я. Надо отметить отличившихся. — Запомни этих…

Я показываю на пехоту, которая, стоя по пояс в грязной воде, орудует кирками. Я оглядываюсь. Вокруг стоят мои люди. Но доспехи так перемазаны грязью, что я узнаю лишь некоторых.

— Гирен! — рявкаю я, ища его глазами.

— Его поразило в глаз арбалетным болтом, прямо через забрало, мой сеньор, — говорит вириинец. Он баюкает руку.

Я протягиваю ему свою. Он послушно приближается. На удивление целый — уставший и с вывихом пальца. Я пускаю по нему бодрящий магический энергетик, дёргаю его за кисть, вправляя кости, встаю и рычу:

— Кто ранен — ко мне!

Прежде чем я успеваю наложить руки на третьего раненого, меня окликает Дукат.

— Мой сеньор, мы теряем время.

Я смотрю на него. Я так и не поднял забрала, и он не видит моего лица. Я позволяю себе скривить губы в презрении. Сообщать о Гирене он не стал — чтобы я не запомнил его как приносящего плохую новость. Но сейчас не выдержал.

Дукат указывал на стены — и, проследив за его взглядом, я видел, что враги их покидают. Отстрелявшись до последнего. Но едва над краем стены появляются закованные в железо рыцари с щитами в одной руке и вскинутой второй, готовые ударить магией, как одетые в непривычные зелёные плащи лучники попросту спрыгивают со стрелковых площадок и бегут прочь.

— Похоже, они вновь хотят укрепиться. Боюсь, тогда наши утраты будут напрасны, — снова говорит Дукат.

Я оборачиваюсь. За этой стеной стоит вторая. И близко не такая, как первая… Но всё же — земляной вал с частоколом в рост человека поверху.

— Неужели мы остановимся сейчас, когда кровь наших павших ещё исходит паром на холодном ветру? Позволим их убийцам, поразившим их гнусно и подло, бежать? Оставим им жизнь, чтобы они глумились над нашими друзьями, похваляясь своей силой?

Он обращался не к благородному чувству долга перед товарищами по оружию. И даже не к жажде мести. Он играл на сословном чувстве превосходства над пехотой. На обиде. И где-то — на страхе. А страх в сердце профессионального бойца легко превращается в ярость.

Крик подхватили сразу. Не стройно — яростно. Как огонь, брошенный в сухую солому.

— Нет!

— На куски их!

— Кровь за кровь!

Рыцари задвигались, зашумели, потянулись вперёд. Те, кто ещё минуту назад тяжело дышал, опираясь на щиты, вдруг выпрямились. Те, кто только что вылез из грязи, не смыв её с лица, снова перехватили оружие. Грязь, кровь, боль — всё это внезапно стало неважным.

Я смотрел на них и понимал: момент ушёл.

Можно было сейчас рявкнуть. Приказать. Остановить. Сослаться на порядок, на расчёт, на вторую стену, на потери. Можно было. Или, что совсем глупо, попросить подумать. Но это значило бы одно — я снова стою позади. Снова думаю, пока другие идут умирать.

А здесь так не принято.

Я шагнул вперёд, выдернул секиру Дуката из его рук и поднял её над головой. Словно забирая у него знамя.

— Тогда за мной, — сказал я негромко.

Но меня услышали. Услышали лучше любого рога.

Я пошёл первым — к насыпи, ко второй стене, туда, где уже начинали осыпаться комья земли под бегущими людьми. И когда я двинулся, они рванули следом. Не потому, что Дукат кричал. И не потому, что стыдно было остаться.

А потому что древко копья всегда следует за его наконечником.