Зартан Нахтир теперь жил неподалёку от моей большой палатки, в моей малой походной. Я давно его уже развязал, и сейчас у него даже был свой слуга — один из тех мальчишек-помощников, что были с ним, когда я его взял. Стол, сооружённый из камней и широкой доски. Бумага, чернила и крохотный ножик для заточки писчего стила.

Я ненадолго задержался у входа. Моя палатка стояла на возвышенности, и я мог осмотреться вокруг. Местное светило уже стало остывать, обливая всё вокруг красным светом, но лагерь ещё был виден хорошо. Множество палаток. Выделялись бело-красные вокруг моей большой. Круглые и дорогие шатры моей свиты. Остальные пестрили разнообразием. Зато в отдалении ровными рядами снова шли красные с белым. Палатки поменьше и квадратные. И даже редкие колья по периметру, с наскоро сколоченными платформами для часовых по углам. Со стороны очень похоже на привычный мне военный лагерь. Это стоянка одной из караэнских бранкотт. Не у всех было так же хорошо, но люди быстро перенимали друг у друга лучшее, так что в следующий раз все сделают так же.

Лагерь моего войска раскинулся вольно, словно хаотически застроенный город. За недели между скоплениями палаток уже появились дорожки, что-то вроде торговых кварталов со скоплениями телег маркитанток и скупщиков награбленного, были даже специализированные «кварталы» мастеровых, где держались вместе кожевенники или кузнецы. Люди обжились, меняя мир вокруг под себя. Может, именно это нас и отличало от остальных рас особенно сильно? Они всё старались скорее вписаться.

Я на секунду задержался взглядом на стоящей неподалёку походной мельнице. Одной из многих. Поставленная на добротные колёса от большой повозки, она молола муку даже по ночам. Внутри был передаточный механизм, и благодаря длинным рычагам люди смогли освободить големов для осадных работ, теперь жернова неспешно вращали две хиленькие лошадки.

В этом была небольшая часть моей воли. Но лишь небольшая. Да, я дал некое указание, но десяток походных мельниц, поставленных на колёса, доведённых до ума, превращённых в движимую часть организма армии… вот она, квинтэссенция этого лагеря. Этой армии. Да, он был во многом хаотичен. Плохо управляем. Мне приходилось хитрить. Два дня назад я велел сказать, что через три дня буду выплачивать плату. И потому лагерь становился всё более многочисленным. Кажется, всадников даже больше пяти сотен, и я видел, как вокруг ставят всё новые палатки. То же и с пехотинцами — они буквально стекаются, уж не знаю откуда. Возможно, это возвращаются больные и раненые из госпиталя, или отзываются фуражиры с дальних рейдов. Или капо нашли ещё какой-то способ пополнить ряды, чтобы стрясти с меня денег. О порядке в учёте движения личного состава и хотя бы вообще списочном составе подразделений пока оставалось только мечтать.

Я был уверен, что мой лагерь наводнён шпионами Аста. Потому что в силу самой структуры общества я не мог устроить порядок, какой видел в армиях моего родного мира. Начиная с банального. Постов по периметру лагеря. Поставишь людей из бранкотт? Их будут посылать нахер любой всадник. Или тот, кто мнит себя им. И пешеходы будут молчать и не жаловаться. Поставить всадников? Как только им станет скучно, они напьются вина и поскачут искать приключения. Сеньоры готовы за меня драться, может, даже умереть… но не скучать. Максимум, люди будут сторожить своих — стоянку отряда сеньора или бранкотту. Зато там часовые были бдительны — с одной стороны, своих они почти всегда знали в лицо, с другой — приходилось быть настороже, потому что в лагере процветало воровство.

Не армия. Вольница. Анархия, держащаяся только на нескольких условностях. С другой стороны, эта анархия, если уж решила достичь цели, то низовая инициатива работает не хуже любой руководящей и направляющей воли партии. Строились вот такие походные мельницы, рылись отхожие места и канавы, ковалось оружие. И даже совершались вылазки. Вчера двое отчаянных рыцарей соорудили плот и ночью попытались заплыть по озеру за стены. До этого Вирак, так же ночью, умудрились подобраться к стенам и буквально поджечь своей магией одну из башен. Только благодаря хладнокровию дядьки Гирена я не скомандовал общий штурм. И это оказалось правильно. Огонь вскоре потушили, хотя башня серьёзно пострадала.

С другой стороны, и осаждённые явно принадлежали той же культуре. Они изобретательно чинили стену, а если снаряды онагров били слишком уж эффективно, опускали поверх частокола деревянный щит с мешками, набитыми сеном, как бы подкладывали подушку. Недавно умудрились построить за стеной высокий помост, соорудить там что-то очень похожее на наш требушет и разбить нам несколько осадных щитов, прежде чем вся конструкция не рухнула.

Пора было заканчивать эту осаду. И завтра я планировал начать штурм. В лагере об этом знал только я. Хотя догадывались, наверняка, многие. Всё было готово. Четыре насыпи почти готовы и две готовы наполовину. Но мне и не нужно доводить их до самого края противоположного берега Вонючки. У меня были готовы переносные штурмовые мостки. Сбитые из крепких брёвен настилы на колёсах вполне покроют оставшиеся десятки метров. И по ним пройдут два тарана, которые подступятся к воротам. Это для отвлечения внимания. Основной удар нанесут двенадцать повозок со штурмовыми лестницами. Большие, неповоротливые, с цельнодеревянными колесами. Влекомые укрытыми внутри големами, защищёнными толстыми деревянными стенами, с большими штурмовыми раскладными лестницами наверху, именно они должны были гарантировать, что огромная толпа моей пехоты окажется на стене почти мгновенно.

Причём, если я хоть немного понимаю местных, увидев, что есть такая возможность, сеньоры-рыцари закусят удила не хуже боевых коней, спрыгнут с седел и полезут на стену, расталкивая пехотинцев и друг друга. За славой — в первую очередь. Но и за добычей — не в последнюю.

Разумеется, я не хотел ставить всё на одну карту, поэтому на всякий случай соорудил штурмовые щиты, похожие на передвижные дома без двух стен. Подведя их и работая внутри, землекопы и долгобороды могли попросту разрушить стену. Подрыть. Тут этот глагол ещё не трансформировался в «подорвать».

Я счастливо улыбнулся, чувствуя, как в груди тёплым комочком ворочается ожидание завтрашнего штурма. Я любил свою работу.

А потом я вспомнил, зачем я оказался рядом со своей походной палаткой, и почувствовал, как счастливая улыбка сменяется той, кривой, как от холодного дождя.

Я вошёл внутрь. Зартан вскочил из-за своего импровизированного стола и склонился. Ему не хватало практики и… внутреннего благородства? Выглядело слишком жалко. Видно, что человек себя ломает. Я подошёл ближе и сказал:

— Можете не кланяться, если не желаете, сеньор Зартан.

— Вы это уже говорили, — Зартан поднял умное и волевое лицо. — Но не могу ничего с собой поделать. Привычка тела.

— Скажите, — я поймал его взгляд и воспользовался этим для неожиданного вопроса. — Думаете, мы станем друзьями?

— Нет, — обескураживающе прямо ответил он. — Не в этой жизни. Мы слишком разные. Но я думаю, будет неплохо, если мы подготовим почву для союза в следующей.

Я отвернулся и подошёл к его пачке листков, покрытых аккуратными значками языка Древней Империи.

— Что вы вспомнили сегодня?

Зартан улыбнулся.

— Вы будете довольны, сеньор герцог. Сегодня я описал Кузню Душ. И там нет ни слова лжи. И я ничего не утаил. Я написал всё, что вспомнил. И даже описал процесс её создания. Вон та стопка листов.

Я прислушался к его голосу и сердцебиению. Не похоже, что врёт. Я взял указанную кипу бумаги, сложенную в кожаную сумку.

На мой первый прямой вопрос о Кузне Душ Зартан долго молчал, а потом сказал, что помнит лишь смутные обрывки. Иногда к нему приходят воспоминания — но как озарения. Понимание. И это трудно оформить в связный рассказ.

Это был момент истины. В этот момент мне следовало либо перейти к пыткам, либо поверить ему. Я ему, разумеется, не поверил. И всё же, идея пыток мне тоже не понравилась.

Строго говоря, даже с учётом желания убить меня и всех, кто рядом со мной, незадолго до своей «смерти» в подземелье Таэна Зартан был ко мне, скорее, доброжелателен. В последние минуты, как мне кажется, он даже перестал сопротивляться.

Да и сейчас он не казался чудовищем. Рожа у него угрюмая, но не страшная. За него, как лекаря, даже уже просил Однорукий, и люди из бранкотты, которых он лечил и с которыми жил, отзывались о нём как о человеке жёстком, но при этом самоотверженном. Старался лечить всех. Даже големов.

Это плохо вязалось с моим представлением о вампирах как о существах крайне эгоцентричных. Я и сам, чего уж, в основном сконцентрирован на себе.

Но главное — я тоже так помнил свою прошлую жизнь в этом мире. Выхватывал знания, как из сна. Без связи с контекстом, без начала и конца. Я понимал его как никто другой — я тоже был такой же.

И тогда Зартан предложил изложить всё, что вспомнит, на бумаге. Записать. Сказал, что раньше так всегда делали, если Вечный долго не мог вспомнить себя. Или что-то важное. Писать — помогает. Я велел снабдить его бумагой и оставил на несколько дней. Дни складывались в недели. Дела днём, пиры вечерами. Но иногда я приходил и забирал плоды его труда.

— Надеюсь, ты не соврал и написал всё, что вспомнил? — задал я свой обычный вопрос и присмотрелся к Зартану. Тот почти небрежно отмахнулся:

— Мой герцог, разумеется. Всё, что вспомнил. Вы спрашиваете это всегда, когда приходите. Поймите, сеньор, сейчас я нуждаюсь в вас. В этом новом, странном мире у меня есть лишь знания о том, чего нет. Но нет ни возможностей, ни силы. Но она есть у вас. И потому я лишь смиренно стараюсь быть полезным для вас.

В конце он малость соврал. Голос чуть дрогнул, сердце забилось быстрее. Люди — социальные животные. Большинство из нас на биологическом уровне не терпят ложь. Потому что ложь — это всегда опасность. Раньше я бы сказал, что это оттого, что мы миллионы лет эволюционировали среди маленьких семейных коллективов. И лживого, подлого индивидуума съедали в первую очередь. Сейчас я в этом не был так уверен, учитывая, что мы некоторым образом являемся искусственными созданиями. Хотя отчасти это может и объяснять все наши странности: наше сознание — привнесённое нечто, несвойственное никому из фауны?

Впрочем, философия меня никогда не интересовала. Разве что в прикладной плоскости.

Вот как, например, ложь Зартана. Я бы скорее насторожился, если бы он не пытался мне соврать. Все, кто говорил со мной, лгали. Или, как минимум, ужасно волновались. Надеясь использовать меня в своих целях. Я привык к этому и относился с пониманием.

Уж простите, но я тут государствообразующий субъект. Логично искать от меня хоть какой-то пользы. Разумеется, по возможности не в ущерб мне, чтобы не ссориться.

— И всё? — не удержался я от того, чтобы слегка подколоть это древнее существо с повадками одновременно мудреца и простолюдина. — И ничего не ищете для себя?

— Я бы хотел женщину, — засмущался Зартан.

Я расхохотался, забрал фолиант и двинулся к выходу.

— Мой герцог! — испуганно выдавил Зартан. Я слышал, как он борется с волнением, прежде чем окликнуть меня. И он бы не успел, если бы я не замедлился у выхода. Это тоже типично для слуг. — Вы… вы так редко навещаете меня. Я…

Мне пришлось обернуться и некоторое время смотреть на него с улыбкой, поощряя к продолжению. Наконец он справился с волнением. Привычным способом — перевёл разговор в русло, в котором ему было комфортно. В поучительную лекцию.

— Так уж случилось, что магия стихий, которая используется как оружие, позволила не только выжить людям после катаклизма и появления Гибельных Земель, но и сформировала новый мир, сильно отличный от того, что знал я. Люди, что владеют ею, стали владеть и другими людьми. Мне следовало бы подумать об этом… ведь это так ожидаемо…

Я кивнул. На самом деле, в моём мире для формирования очень похожего общества хватило и чистой экономики.

— Простите, я хотел сказать не про это. Я перейду к делу, простите меня великодушно ещё раз. Великие Семьи. Разве не ожидаемо, что семьи, ставшие Великими, также имеют некое преимущество? Осколки того мира, что был раньше? Магические артефакты? Как я слышал, и в вашей семье такие есть, — он всё время смотрел вниз. И тут зачастил. Ну да, тут о таком не говорят в лицо представителям этих самых Великих Семей — это опасно. — Полагаю, с вами редко говорят на чистоту. А я, ещё в бранкотте, слышал рассказы о Инобал.

— У них есть ворон, что показывает ложь, — сказал я. — Это всё, что я знаю.

Если не считать всякий бред.

— Слугам часто известно куда больше. Мой герцог, у Инобал есть то, что по описанию похоже на молот для забивания свай. Вы понимаете меня?

Он использовал термины из языка Древней Империи.

— Как он выглядит? — спросил я.

— Как молот, очевидно, — пожал плечами Зартан. Но тут же спохватился и снова поклонился. — Мой герцог. Бронзовый, и покрыт рельефом с инструкцией по применению. Я не помню других подробностей.

Я кивнул. Мне рассказывали, что один из Инобал, прадед Аста, раскалывал стены замков непокорных вассалов ударами своего боевого молота. Так они и заложили основы своего могущества. А вот удержать его им помог ворон что чует ложь.

— Спасибо, что предупредили, сеньор Зартан. Расскажите про ворона.

— Я думаю, мой герцог, что это сказки. Ничего такого при мне не было. Правда, иногда мы делали животных из бронзы или меди. Такие големы могут двигаться, но вся магия что копится в них месяцами уходит на пару движений.

Я кивнул. А потом задал Зартану другой вопрос. Тот, которыйуже пора было задать:

— Скажите, а вы уже думали, что хотите делать?

— Я? Мне… сеньор герцог. Я хочу пить вино, любить женщин и не думать о том, что буду есть завтра. Ну, может, ещё я страшусь, что люди сейчас разобщены, а я знаю о многих ужасах, что таятся вокруг людских земель. И потому я всяческим образом посодействую вам в объединении всех людей этого мира.

Если он и врал, то сам верил в свою ложь. А ещё он наконец высказал, что думает обо мне.

Я что, действительно выгляжу настолько амбициозным?

— Я с благодарностью приму вашу помощь, сеньор Зартан, — сказал я мягче обычного. — Кстати, расскажите мне о существах, что живут на Южном Берегу. И гоблинах.

— Я подробно описал все измененные виды людей и известные мне нелюдей в третьей тетради, — в этот раз голос Зартана был злой и он нахмурился. Даже сеньоркнуть забыл. Мне даже немного стыдно стало. Человек старается а я так и не до шел до чтения его писанины. Я кивнул, развернулся и вышел.

Палатка встретила меня тёплым дыханием очага. В стенке был устроен хитрый клапан, куда уходил дым, и благодаря этому внутри пахло не гарью, а чем-то успокаивающе-домашним — нагретой шерстью, медом, свежим деревом.

Дукат уже устроился на походном сундуке, разматывая ремни на своих наплечниках. Кряхтел, будто старик, хотя ему и тридцати нет.

— Сеньор Магн, — буркнул он. С тех пор как давно, под Таэном, я дал ему право следить за ценами у перекупов, он медленно становился кем-то большим, чем просто моим представителем. Всё чаще слышал слово «компаниер», когда говорили о Дукате. — В той деревушке, что у мельничного брода, нашли ещё два схрона. Один серебра — сольдо на двести: украшения для горожанок и переплавленный лом. Как бы не у нас набрали, на юге Долины. Второй — всякая всячина: ножи, косы, даже пара башмаков. Но железа много, на две подводы. Господин капо, который Дед, велел передать вам. Говорит — честная доля. Не проверял, но чего уж там делить. Я в лагерь у Башенного моста отправил, там дороже продать можно. Но можно и в Горящий Пик передать, в хозяйстве пригодится. С того городка, что под Роннель лёг, прислали кирки да лопаты, два десятка. Хорошие, я проверил.

Я кивнул и снова отметил, как ловко он снимает доспехи одной рукой. Практика. Адреан, наоборот, возился так, будто броня нарочно к нему цеплялась — то пряжка закусит поддоспешник, то ремешок перекрутится. Слуга начал ему помогать.

— Всё, что сожгли, всё равно сгорит, — бормотал он себе под нос. — А вот почему у Инобал так много складов с тканью — вопрос. Не верю я, что они так хорошо шьют. А ещё эти шкуры…

Адреану не давали покоя мануфактуры Инобал. Мне — тоже. Приземлённые мы, пытаемся у всякого городского выведать, откуда у людей деньги. А те, у кого деньги водятся, — не понимают, как можно их не иметь. Так, похоже, во всех мирах.

Дядька Гирен ввалился последним. Сапоги в грязи, усы будто поседели сильнее, чем с утра.

— У Брента лошадь захромала, — сообщил он сразу, будто доклад делал. — Камень. Ничего страшного, почистят — выправится. В лагерь южане из-под Варры приехали. Спорили, куда им палатки ставить, чтобы, значит, по праву. Я им объяснил. Поняли.

«Я объяснил» — это значило, что спор закончился, и никто не хочет вспоминать подробности.

Слуги уже разожгли подогреватель для вина — маленький, почти игрушечный очажок. Поставили на низкий столик миски с похлёбкой. Раздели меня бы они за минуту, если бы я позволил. Но я не торопился. Магия держала меня в тонусе, тяжёлая броня нисколько не тяготила. А ещё она дарила странное чувство уюта. Броня вместо шерстяного свитера, которых тут, между прочим, не было вовсе.

— Позвольте, сеньор герцог, — напомнил один из слуг, потянувшись к пряжке.

— Позже, — отмахнулся я и опустился на складную лавку, к вину.

Мы пили молча. Уютно молча — когда слова мешают. Немного позже Адреан не выдержал:

— Завтра… если вдруг… Сеньор Магн, можно я…

— Не надо, — сказал я. Хотя стоило бы держать козырь в рукаве. Но завтра лучше всё же попытаться взять стену. Я поправился: — Ладно, не торопись. Сначала думай. Сожжёшь — молодец. Не сожжёшь — обойдёмся.

Дукат хмыкнул, поставил кубок на пол.

— Значит, всё же штурм? Хорошо. Хоть бы выспаться. Всё кажется, что Аст ночью что-нибудь выкинет. Уж больно тихо.

Гирен развёл руками:

— Если выкинет — так выкинет. Мы тут не на покосе. Зато мои ребята сегодня в кости не стали играть. Уже хорошо.

Я усмехнулся. Они были настоящими: грязные, усталые, шумные — но настоящие.

Наконец слуга всё же снял с меня нагрудник. Остальные пластины последовали — мягко, быстро, привычно. Словно сбрасывал не броню, а лишний слой бытия. Я спустил ноги с лавки, вытянул руки к очагу. Тёплое вино приятно грело изнутри. Потом достал из сумки стопку листов — заметки Зартана.

Чернила блестели, будто ещё не высохли. Буквы стояли осторожно, словно автор боялся собственных воспоминаний.

— Что там? — спросил Адреан.

— Изящная ложь, — ответил я. — Или величайшая правда. Пока не решил.

Они переглянулись, но не стали вмешиваться. Каждый занялся своим делом: Дукат перематывал топорище своей широколезвийной секиры, Адреан точил кинжал, Гирен массировал уставшие за день ноги.

А я читал. И чувствовал, как где-то под кожей шевелится старая тревога. И та странная, болезненная радость, что приходит перед чем-то важным.